Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7

Аня рассмеялась, звонко и беззаботно. Ей было легко. Она выросла в этом времени, для неё церковь, попы и иконы — это часть ландшафта, как березы или снег. А я? Я человек, который в церкви то бывал несколько раз, зато знает, что есть квантовая физика и теория струн. И теперь мне нужно идти к человеку, который свято верит, что мир создан за шесть дней, и убедить его, что я достоин взять в жены дворянку.
  
— Не перечеркнет, — сказала Аня, успокоившись. — Ты же герой. Спаситель. Народный заступник.
Мы как раз проезжали мимо одной из деревень. Убогие избушки, покосившиеся заборы, лай собак. Но стоило нам показаться на дороге, как мужики, чинившие прясло, побросали топоры. Бабы, шедшие с ведрами, остановились.
Они махали нам. Не как барину, с подобострастием и страхом. А как… как Гагарину, наверное. С искренней и простой радостью.
Один дед даже шапку снял и перекрестил наш дымящий вездеход.
— Видишь? — Аня кивнула на них. — Они помнят пожар. Помнят тиф. Для них ты почти святой. Отец Серафим это знает. Он не глупый человек.
— Надеюсь, — проворчал я.
Лес начал редеть. Мы вышли на тракт. Здесь трясло меньше, и «Ерофеич» побежал веселее.
— Давай прорепетируем, — предложила Аня, доставая свой блокнот. — Представь, что я — отец Серафим.
— У тебя бороды нет.
— Воображение включи. — Хихикнула она. — Итак, сын мой Андрей. Скажи мне, как ты понимаешь долг главы семейства?
Я закатил глаза.
— Долг главы семейства — обеспечить семью, защитить от врагов и не дать помереть с голоду. Построить дом, посадить дерево… ну и так далее.
— Плохо, — Аня покачала головой, делая пометку в блокноте карандашом. — Слишком приземленно. Нужно про духовное. Про ответственность перед Господом за душу супруги. Про то, что муж есть глава жены, якоже и Христос глава Церкви.
— Аня, я инженер! Я мыслю категориями прочности материалов и КПД. Если я начну ему цитировать Писание, он сразу поймет, что я вру.
— Тогда не цитируй. Говори своими словами, но… мягче. Смиреннее.
— Смиреннее… — повторил я, пробуя слово на вкус. — Ладно. «Батюшка, я обязуюсь быть надежной опорой, не обижать, любить и уважать. И детей, если Бог даст, воспитаем в чести и совести». Так пойдет?
— Уже лучше. А если спросит, почему в церковь редко ходишь?
— Скажу правду. Некогда. Заводы стоят, люди работы ждут. Труд — тоже молитва. А сами церкви вон по селам восстанавливаю.
Аня вздохнула и закрыла блокнот.
— Андрей, ты неисправим. «Труд — молитва». Это протестантизмом отдает. Ты смотри, не ляпни это там. Лучше скажи: «Грешен, батюшка, каюсь. Суета мирская заела. Но душой всегда с Богом». И голову опусти. Вот так.
Она показала, как надо скорбно опускать голову. Получилось у неё артистично.
— Аня, если я начну так играть, он меня в скоморохи запишет. Я скажу как есть. Я человек дела. Я не умею красиво говорить о высоком. Я умею делать так, чтобы людям жилось легче. Чтобы они не мерзли, не голодали и не гнили заживо от болезней. Разве это не угодно Богу?
Она посмотрела на меня долгим и внимательным взглядом.
— Знаешь… Может, ты и прав. Врать тебе не идет. Скажи как есть. Только без твоих этих… штучек. Без «КПД», «оптимизации» и «стратегического планирования». Просто по-человечески.
* * *
Мы вкатились в Екатеринбург к обеду. Город встретил нас привычным шумом торговых рядов и звоном колоколов. «Ерофеич», покрытый слоем дорожной пыли, выглядел здесь чужаком, пришельцем из другого мира — мира железа, пара и тайги.
Мы загнали машину во двор к Степану.
Степан выбежал на крыльцо, протирая очки на ходу. Вид у него был торжественный и немного встревоженный.
— Прибыли! Слава тебе Господи, добрались без приключений.
— Какие приключения, Степан? — я спрыгнул с брони, разминая затекшие ноги. — Дорога есть, машина исправна. Скука смертная. Как тут у вас?
Степан просиял.
— Новости есть, Андрей Петрович! Добрые вести! Вы ж серу заказывали? Для… ну, для того самого дела?
Я кивнул. Сера для вулканизации, для моих будущих колес.
— Так вот, списался я с купцом нижегородским. Есть у него сера. Партия хорошая, чистая. Через месяц обоз будет здесь. Дороговато берет, правда, но зато объем такой, что нам на год хватит.
— Отлично. Бери, не торгуйся особо. Время дороже. Что еще?
— Семён. Ушлый малый, далеко пойдет! — Степан понизил голос, хотя во дворе были только свои. — Оформил еще три участка вокруг нашего оврага. Теперь там мышь не проскочит, чтобы на нашу землю не наступить. Буферная зона, как вы и велели. Расширяемся.
— Молодец Семён. Выпиши ему премию. И сапоги новые купи, а то он босиком скоро ходить будет.
Я глянул на свои сапоги. Тоже не мешало бы почистить. Мы с Аней были похожи на бродяг.
— Ладно, Степан, новости хорошие. Но сейчас не до серы. Нам переодеться надо. И дух перевести. Через час к отцу Серафиму идти.
Степан сразу посуровел.
— Дело важное. Ответственное. Вы уж там, Андрей Петрович, не оплошайте. Отец Серафим — он строгий.
— Да знаю я, знаю! Все меня пугают этим Серафимом, как будто к Ивану Грозному на доклад иду.
Мы поднялись в комнаты. Вода в умывальнике была холодной. Я смыл дорожную грязь, побрился опасной бритвой, стараясь не порезаться.
Аня возилась за ширмой долго. Шуршала платьями, что-то бурчала себе под нос. Когда она вышла, я невольно залюбовался. Скромное, темно-синее платье, гладко зачесанные волосы, минимум украшений. Никакой столичной фифы, просто благочестивая девица. Хамелеон.
— Ну как? — она покрутилась перед зеркалом. — Похожа я на кроткую невесту?
— Ты опасна, Аня. Ты можешь притвориться кем угодно. Даже святой.
— Это комплимент?
— Самый лучший. Пошли. Нельзя опаздывать. Пунктуальность — вежливость королей.
Мы вышли на улицу. Решили идти пешком — погода стояла чудесная, да и растрястись после дороги не мешало.
Екатеринбург жил своей неспешной, сытой жизнью. Купцы степенно вышагивали по тротуарам, приказчики бегали с поручениями, а извозчики ругались на перекрестках. Никому не было дела до нас. Никто не знал, что вот эти двое, идущие под ручку, не так давно обсуждали будущее этой империи.
А у меня в голове крутилось только одно: что сказать батюшке? Как объяснить ему, кто я такой, не раскрывая правды, от которой его удар хватит? «Я пришелец из будущего, батюшка. Там Бога отменили, потом вернули, а потом вообще черт-те что началось. А я вот решил тут у вас порядок навести».
М-да. Прямой путь в сумасшедший дом.
Впереди показались купола Екатерининского собора. Золото горело на солнце так ярко, что больно было смотреть.
Аня вдруг крепко сжала мою руку.
Я скосил на неё глаза. Она смотрела прямо перед собой, лицо каменное, но рука выдавала. Волнуется. Моя железная леди, которая не моргнув глазом лезла в пекло, боялась разговора о душе.
— Эй, — шепнул я. — Ты чего?
— Не знаю, — так же тихо ответила она. — Страшно. Вдруг он скажет «нет»? Вдруг он увидит… что мы не такие? Что мы чужие здесь?
— Мы не чужие, Аня. Мы делаем этот мир лучше. Разве не в этом смысл?
— Смысл — да. А канон — нет.
Мы подошли к массивным дубовым дверям. Я почувствовал себя мальчишкой, которого вызвали к директору школы за разбитое окно.
Я глубоко вздохнул, набирая полные легкие воздуха.
— Прорвемся, — сказал я, скорее себе, чем ей. — Где наша не пропадала.
Потянул тяжелую ручку на себя. Дверь подалась неохотно, с тягучим скрипом.
Нас обдало запахом ладана, воска и вековой прохлады. Гул улицы мгновенно стих, оставшись где-то за спиной, в другом измерении. Впереди был полумрак, тишина и строгие лики святых, взирающие на нас с иконостаса.
  
Я переступил порог, чувствуя, как Аня прижимается к моему плечу. Начинался очередной экзамен в моей новой жизни. Экзамен не по химии, не по механике, а по человечности. И шпаргалок у меня не было.
* * *