Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7

Я начал писать, боясь упустить мысль.
Рецепт вырисовывался дикий, но единственно возможный. Берем густой, выпаренный до состояния смолы мазут. Это наша база. Но она хлипкая. Ей нужен наполнитель. Что у нас есть под ногами? Сажа. Обычная печная сажа из труб — это же углерод, лучший закрепитель. Зола. Мелкая, просеянная глина.
И сера. Желтый порошок, который свяжет эту грязь в единое целое.
  
Но сама по себе эта масса форму держать не будет. Её разорвет давлением, даже небольшим. Нужен скелет. Арматура.
Я нарисовал круг в разрезе.
Пенька. Обычная конопляная веревка, пропитанная этой адской смесью. Десятки слоев грубой парусины, промазанные горячим составом, сложенные друг на друга и спрессованные.
Если мы сварим такой «пирог»… Если запечем его в форме при правильной температуре… Мы получим не резину в чистом виде. Мы получим композит. Грубый, страшный на вид, но герметичный и упругий.
Из него можно делать не только баллоны-шины. Прокладки для паровых машин — долой вечно горящую кожу. Подошвы сапог, которые не промокают и не скользят. Приводные ремни, которые не вытягиваются, как сыромятная кожа. Даже гнущиеся шланги для перекачки нефти.
Я отложил карандаш. За окном серело. Голова была ясной и звонкой, как после ледяного душа.
— Андрей? — сонный голос Ани раздался из вороха подушек. — Ты чего вскочил? Опять война?
— Нет, — я обернулся, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке. — Хуже, Аня. Химия. Спи. У нас завтра день будет долгий.
Утром на планерку в контору набился весь мой «генштаб». Раевский протирал очки, Мирон Черепанов с интересом разглядывал мои ночные каракули, а Архип стоял у двери, скрестив руки на груди, всем своим видом выражая скепсис старого мастера, которого оторвали от наковальни ради очередной барской причуды.
— Значит так, господа инженеры, — начал я, пододвигая к центру стола бутыль с черной жижей. — Мы с вами уперлись в тупик. Нефть есть, а возить её не на чем. Телеги вязнут, бочки бьются, «Ерофеичи» жрут ресурс. Нам нужно новое колесо. Мягкое.
— Из чего? — деловито спросил Мирон. — Кожу в десять слоев? Так размокнет.
— Из грязи, — отрезал я. — Буквально.
Я обвел взглядом присутствующих.
— Мы будем варить мазут. Долго и нудно, выпаривая все летучее, пока он не станет густым, как замазка. Потом замешаем туда сажу — благо её у нас тонны. И серу.
При слове «сера» Раевский вскинул брови.
— Серный цвет? Андрей Петрович, вы хотите получить… некое подобие гуммиластика?
— В точку. Эрзац-резину.
Я развернул свой ночной чертеж.
— Форма — тор. Бублик. Внутри — силовой каркас из пеньковых канатов и пропитанной парусины. Снаружи — слой нашей вареной смеси. Внутри — пустота, куда мы загоним воздух.
— В печи запекать будем? — тут же уловил суть Мирон. Черепанов хоть и был молод, но был механиком от бога, он уже видел оснастку. — Нужна форма разъемная. Чугунная и полированная, чтоб не прилипло.
— Точно. Две полусферы. Стягиваем болтами — и в печь. Температуру подбирать придется опытным путем. Перегреем — получим уголь. Недогреем — останется липкая мазня.
Архип наконец подал голос от двери.
— Из болотной грязи конфетку лепить собрались? — проворчал он. — Андрей Петрович, ну баловство же. Железо — оно надежное. А это… порвется на первом сучке.
— Не порвется, Архип. Внутри канат будет. Ты когда-нибудь пробовал порвать просмоленный корабельный трос? Вот то-то же. А мягкость нам нужна, чтобы телега не скакала по камням, а облизывала их.
Я посмотрел на кузнеца жестко.
— И вот еще что. С серой шутки плохие. Вонь будет стоять такая, что чертям тошно станет. И ядовито это. Поэтому варить будем только на открытом воздухе, под навесом и с наветренной стороны. Никаких закрытых помещений. Кто надышится — молоком отпаивать и в баню.
Архип помолчал, пожевал губами, глядя на мой чертеж. Потом махнул рукой.
— Ладно. Раз вы говорите… Сделаем форму. Только чугун лить — это к литейщикам надобно, я ж по ковке больше.
— Форму Мирон на себя возьмет, — кивнул я Черепанову. — Твоя задача, Архип — пресс винтовой соорудить, чтоб эту форму сдавливать, пока она в печи томится.
Мы распределили роли быстро, по-военному. Раевский взялся за расчеты пропорций смеси — ему, как человеку образованному, доверия с весами было больше. Мирон с Архипом ушли шушукаться насчет оснастки.
— Ефим! — окликнул я нашего есаула.
— Здесь я, Андрей Петрович.
— Твоя задача как можно быстрее добраться до Степана. Нам нужна сера. Много серы. Пусть ищет её где хочет. У аптекарей, у пороховых дел мастеров, хоть из-под земли достанет. Нам нужны пуды.
Савельев кивнул.
— Еще что-то нужно?
— Нет. Уже можешь собираться. — Тот по военному развернулся и ушел.
Я оглядел присутствующих.
— Елизар. Еще глина нужна, белая и жирная, без песка. И пенька.
— Найдем, — старовер улыбнулся. — Родичи горшки делают — они толк в этом знают.
В дверях показалась борода Фомы. Наш следопыт переминался с ноги на ногу, чувствуя себя неуютно в кабинете.
— А мне чего, Андрей Петрович? Опять в болото лезть?
— Тебе, Фома, самая важная задача. Зима близко. Нефть на морозе густеет. Если мы сейчас не подготовимся, в морозы будем лапу сосать, а не качать.
Я развернул карту с отмеченным оврагом.
— Берешь плотников с инструментом и едешь на точку. Надо поставить два сруба. Прямо над выходами нефти. Добротные, с двойными стенами, просыпанными опилками или землей. Тепляки.
Фома почесал затылок.
— Это чтоб жиже тепло было?
— И жиже, и людям. Внутри печь сложишь, но так, чтобы искра наружу не вылетела. Трубу высокую, с искрогасителем. Пол наклонный, желоб в приямок. Чтоб нефть самотеком в теплое нутро шла, а там мы её черпать будем. До белых мух должен успеть.
— Успеем, — кивнул Фома. — Лес там строевой есть, срубим быстро.
Когда кабинет опустел, я остался один. Тишина постепенно возвращалась, заполняя пространство после нашей бурной дискуссии.
На столе стояла бутыль с мазутом. Темная и густая жидкость едва колыхалась за стеклом.
Я подошел к столу, провел пальцем по горлышку.
Странно все-таки устроена жизнь. В прошлом веке люди голову ломали, как от этой дряни избавиться, сливали в реки, жгли зазря. А здесь, в девятнадцатом, это ключ ко всему.
— Ну здравствуй, резина, — тихо сказал я, глядя в черную глубину бутыли. — Мы с тобой давно не виделись.
Мазут молчал, но мне казалось, что в его густой черноте прячется упругая сила, готовая принять любую форму, которую я ей прикажу. Колесо истории скрипнуло и покатилось немного мягче.
* * *
Мы выехали затемно. Тайга еще спала, укутанная в сырой предрассветный туман, но «Ерофеич» уже проснулся, недовольно фыркая и поплевывая паром.
Я занял место за рычагами, чувствуя привычную дрожь машины. Аня устроилась рядом, закутавшись в дорожный плащ так, что виднелся только нос да блестящие глаза.
— Ну, с Богом, — пробормотал я, скорее по привычке, чем от большой набожности.
Рывок — и мы тронулись. Гусеницы с лязгом вгрызлись в землю, оставляя за спиной спящий лагерь. Впереди были полдня пути и Екатеринбург.
Странное дело: я ехал в город на беседу. К священнику.
И, честно говоря, я бы предпочел сейчас прорываться через кордон со штуцером в руках.
Я посмотрел на Аню. Она сидела смирно, но я видел, как подрагивают уголки ее губ.
— Чего смеешься? — буркнул я, перекрикивая гул котла.
Она чуть сдвинула воротник плаща.
— Ты такой напряженный, Андрей. Вцепился в рычаги, смотри не оторви их.
— Дорога скользкая.
— Дорога нормальная. Не ври мне, Воронов. Ты боишься.
  
— Я? Боюсь? — я фыркнул, чуть добавив пару, чтобы «Ерофеич» бодрее перевалил через корень. — Я, душа моя, не боюсь. Я… тактически опасаюсь.
— Кого? Отца Серафима? Старичка божьего одуванчика?
— Этот одуванчик, Аня, может одним росчерком пера перечеркнуть все наши планы. «Не готов, раб божий Андрей. Иди, кайся, постись, молись и приходи через три года». И всё. Никакой свадьбы.