Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7
— Марфа обещала к шести, — сказал я, глядя на её профиль. — Думаю, самовар уже пыхтит на крыльце.
Мы переглянулись и вдруг рассмеялись. Это было так нелепо и так здорово. Вчера — золотые венцы, епископ в парче, сотни глаз, следящих за каждым движением, пафос, от которого сводило скулы. Сегодня — помятые лица, поиск кипятка и простое человеческое желание умыться.
Я поднял руку. На безымянном пальце тускло блеснуло золото. Простое кольцо, без камней и выкрутасов. Я покрутил его большим пальцем. Непривычно. Металл холодил кожу, но сидел плотно. Как гайка, закрученная на совесть.
— Жмет? — спросила Аня, перехватив мой взгляд.
— Притирается, — ответил я. — Механизм новый, смазки требует, обкатки.
— Обкатаем, — она зевнула, прикрывая рот ладошкой. — Ты только не потеряй его в шурфе. А то знаю я вас, старателей.
Я сел, спуская ноги на пол. Доски были прохладными.
— Не потеряю. Оно теперь часть конструкции.
Одевались мы быстро, по-солдатски. Никаких фраков и кринолинов. Тот парадный Андрей Воронов, что блистал в Дворянском собрании, остался висеть в шкафу до лучших времен (надеюсь, они наступят не скоро). Здесь был нужен другой человек.
Я натянул привычную льняную рубаху, пахнущую свежестью, влез в штаны из плотного сукна. Сапоги… Мои любимые сапоги с наваренной резиновой подошвой. «Вездеходы» для ног. Мягко пружинят и не скользят.
Аня влезла в свое рабочее платье — темно-синее, без лишних кружев, которое не жалко испачкать маслом или глиной. Волосы собрала в тугой пучок.
— Ну, — она критически осмотрела себя в зеркале. — Похожа я на жену владельца заводов, газет и пароходов?
— Ты похожа на главного инженера, который сейчас пойдет и устроит разнос за падение давления в системе.
— И это тоже, — согласилась она, подмигивая своему отражению. — Пошли. Голод убивает романтику.
Мы вышли на крыльцо.
Осенний воздух ударил в ноздри. Настоящий таежный коктейль: хвоя, прелая листва, дым от костров и едва уловимый запах железа. Утро было ясным и пронзительно чистым. Небо — высокое, бледно-голубое и без единого облачка.
Двор напоминал поле битвы, где армия одержала победу и легла спать прямо на позициях. Опрокинутые лавки, пустые бочонки, валяющиеся тут и там, следы сапог в пыли. Костры уже догорали, лишь кое-где вился сизый дымок.
У коновязи возился Семён. Наш старший мастер. Он таскал ведра с водой, поя лошадей. Увидев нас на крыльце, он распрямился, вытер мокрые руки о фартук и расплылся в широченной улыбке, в которой не хватало пары зубов, но искренности было на троих.
— Доброго утречка, хозяева! — гаркнул он на весь двор.
Слово резануло слух и тут же легло на душу теплым пластырем. Раньше было «Андрей Петрович», «барин», «командир». А теперь — «хозяева». Множественное число. Мы.
— И тебе не хворать, Семён! — отозвался я. — Как ночь прошла? Без происшествий?
— Какое там! — махнул он рукой. — Тихо всё. Медведи и те, поди, от нашего храпа разбежались.
Дверь кузницы со скрежетом отворилась, и на свет божий вывалился Архип. Вид у кузнеца был помятый, лицо серое, глаза — как две щелочки в танковой броне. Похмелье.
Он щурился на солнце, мучительно морщась, но, заметив меня, попытался принять бравый вид. Получилось плохо, но он старался.
— Андрей Петрович… — прохрипел он, прочищая горло. — Там это… На «Ефимыче»… Котел…
— Что с котлом, Архип?
— Шов потек. Свищет, зараза. Я вчера глянул… надо клепать по-новой.
Я слушал его хриплый доклад и понимал: ничего не изменилось. Мир не перевернулся от того, что я женился. Те же проблемы, то же железо, те же люди. И одновременно изменилось все.
Глава 17
Я стоял на этом крыльце не один. Я чувствовал плечом плечо Ани. За моей спиной теперь была не просто стена дома — за спиной была крепость. Тыл. Бункер, который не прошибет никакой житейский шторм.
— Архип, — перебил я его. — Иди проспись. Какой к черту котел? У тебя руки трясутся, ты не заклепку поставишь, а дыру в полпальца пробьешь.
— Да я… — начал было он.
— Иди, говорю. К обеду придешь — поговорим.
Аня рядом тихонько хмыкнула.
— Ты слишком добрый сегодня, Воронов.
— Я просто не хочу портить «Ефимыча», — буркнул я.
И повернувшись к ней не обращая внимания на остолбеневшего кузнеца, притянул к себе и поцеловал в макушку.
Архип деликатно кашлянул, отвернулся и забормотал что-то про чугун и качество угля, поспешно ретируясь обратно в темноту кузницы.
— Я же говорила, — прошептала Аня мне в ключицу. — Ничего не изменилось. Жизнь продолжается. Мы всё та же команда. Просто… с расширенным функционалом.
— Функционал мне нравится, — я выпустил её из объятий. — А вот и завтрак.
На крыльцо поднялась Марфа. Жена Елизара несла поднос, накрытый чистым рушником. От подноса валил пар.
— С праздничком, молодые, — пропела она, ставя ношу на лавку. — Бог в помощь. Вот, пироги с рыбой, свежие, только из печи. И сбитень. Елизар велел мёду побольше положить, сил набираться.
Она подмигнула. По-доброму, без скабрезности.
Мы сели прямо на ступени, свесив ноги. Пироги были горячими, тесто таяло во рту, а рыба была сочной и жирной. Сбитень обжигал горло пряной сладостью. Я жевал, глядя на тайгу, на дымящие трубы мастерских, на суетящихся людей, и думал, что ни в одном ресторане мира мне не было так вкусно. Даже тот ужин в «Метрополе», в прошлой жизни, когда я обмывал покупку квартиры, не шел ни в какое сравнение с этим завтраком на деревянных ступенях.
Краем глаза я заметил движение.
Мимо крыльца проходил Игнат. При полном параде: мундир застегнут на все пуговицы, шашка на боку, фуражка лихо заломлена. Словно и не пил вчера с казаками до рассвета. Старая гвардия. Их похмелье не берет, оно их боится.
Он замедлил шаг, четко повернул голову в нашу сторону и, приложив руку к козырьку, отчеканил:
— Здравия желаю! Периметр — чист. Посты бдят. Все живы, потерь личного состава нет. Пленные… тьфу ты, гости, — он усмехнулся в усы, — спят без задних ног.
— Вольно, Игнат, — кивнул я. — Кофе хочешь?
— Благодарствую, Андрей Петрович. Сбитнем разговелся уже. Пойду молодняк гонять, а то расслабились. Праздник праздником, а служба службой.
Он четко развернулся и зашагал в сторону казарм. Моя личная армия не спит.
Солнце поднималось выше, заливая двор ярким светом. Люди начинали просыпаться. Кто-то выходил, потягиваясь и щурясь, кто-то уже гремел ведрами у колодца. Слышался смех, шутки. Никакой похмельной угрюмости. У мужиков был выходной. Второй день свадьбы.
Я посмотрел на Аню. Она доедала пирог, слизывая крошки с пальцев.
— Кажется, сегодня работать никто не будет, — заметила она.
— Кажется, да. И знаешь что? Пусть. Они заслужили. Костры горят, мясо есть. Пускай гуляют.
— А мы?
— А мы… — я посмотрел на «Ерофеича», сиротливо стоящего у забора. — А мы пойдем проверим тот шов на котле. Пока Архип не проснулся и не испортил всё своим энтузиазмом.
— Ты неисправим, Воронов, — рассмеялась она, вставая и отряхивая платье.
— Куда собралась? После… после туда пойдем, — сказал я, увлекая её в дом.
* * *Я стоял на крыльце и смотрел на двор. Народ потихоньку расходился, но костяк — тот самый, на котором держалась вся моя здешняя жизнь — всё ещё топтался у коновязи и кузницы. Они курили, смеялись, обсуждали вчерашние песни под гармонь.
И тут меня осенило.
Взгляд скользнул по лицам. Вот братья Черепановы — Ефим что-то горячо втолковывает Мирону, рисуя прутиком на песке. Рядом, привалившись плечом к косяку кузницы, стоит Кузьмич — старый литейщик, человек-рентген, видящий металл насквозь. Тут же, морщась от яркого солнца, трет переносицу Саша Раевский. Архип, Семён, Ермолай, Матвей, Фома…
Такой колоды козырей у меня на руках не было ни разу. Обычно они разбросаны по объектам: кто в Невьянске, кто на заимке, кто в шахте. Собрать их вместе — задача логистически сложная, требующая недели гонцов, кучу радиопередач и согласований. А тут — вот они. Все здесь. Уже не пьяные в стельку, но еще расслабленные, с открытыми головами.