Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7

Мы сели за стол. Прямо так, на лавку, плечом к плечу с забойщиками.
Напротив меня сидел Ефим Черепанов. Он держал кружку обеими руками и смотрел на меня. С таким глубоким и искренним удивлением, что мне стало даже неловко. Крепостной механик, гений, чьи руки стоили дороже золота, привык, что барин — это где-то там, высоко. А тут хозяин пьет с ним, ломает хлеб и смеется над шутками.
  
— Ешь, Ефим, — кивнул я ему на оленину. — Остынет.
— Ем, Андрей Петрович, ем… — пробормотал он. — Чудно это всё. Будто сон.
— Не сон, — я хлопнул его по плечу. — Новая реальность. Привыкай.
К нам подошел Елизар. Старовер шел степенно, разглаживая бороду. Шум и гам стихали там, где он проходил — уважали деда.
Он остановился перед Аней. Поклонился в пояс — низко и с достоинством.
— Хозяюшка, — произнес он веско.
Аня встала, поклонилась в ответ. Без жеманства, просто и с уважением.
— Прими, дочка, от нашего общества, — Елизар развернул сверток, который держал в руках.
Это был рушник. Длинный, из беленого льна, расшитый красными петухами и какими-то знаками. Работа была тонкая.
— Сами ткали, сами шили. Чтоб дом был полной чашей, и чтоб беда порог не переступала.
Аня приняла дар. Я видел, как блеснули влагой ее глаза в свете костра.
— Спасибо, дедушка Елизар. Я сберегу.
Елизар кивнул, довольный, и отошел к своим.
Веселье набирало обороты. Саша Раевский, наш интеллигент и химик, уже изрядно «набрался». Он сидел на бревне рядом с Кузьмичем, старым плавильщиком с Невьянска, и, активно жестикулируя вилкой с наколотым огурцом, пытался объяснить тому принцип радиосвязи.
— Понимаешь, Кузьмич! — кричал Раевский, стараясь перекрыть гармонь. — Там опилки! Железные! Они слипаются от волны! Как солдаты в строю! Когерер!
Кузьмич слушал, скептически щурясь, крутил пальцем у виска, но при этом добродушно ржал и подливал «профессору» из штофа.
— Опилки, говоришь? Слипаются? Ну-ну. Ты, Сашка, закусывай, а то у тебя скоро и мысли слипнутся!
Я огляделся. В пляшущих тенях, у дальнего костра, я заметил группу парней. Это были мои «апостолы» — ученики, присланные Николаем.
Они изменились. Куда делись те бледные, испуганные тени, что прибыли сюда весной? Сейчас у огня сидели крепкие, загорелые волчата. Плечи раздались, взгляды стали уверенными. Тайга быстро учит либо умирать, либо матереть. Они выбрали второе.
Ермолай, тот самый «златочуткий», поймал мой взгляд. Ухмыльнулся, подмигнул и, салютуя мне куском мяса, вгрызся в него зубами. Я кивнул ему в ответ. Это была моя гвардия. Будущие наместники того мира, который я строил.
— Андрей, — Аня тронула меня за рукав.
Я обернулся. Она сидела, опираясь подбородком на кулак, и смотрела на огонь. В отблесках пламени она казалась совсем юной, какой-то сказочной.
— Мне здесь нравится больше, чем на балу, — сказала она тихо, но я услышал. — Там мы были экспонатами. А здесь мы… живые.
— Мы просто дома, Аня.
Было уже далеко за полночь, когда мы, наконец, смогли вырваться из круговорота тостов и плясок. Раевский уже спал, положив голову на плечо Кузьмича, Игнат всё ещё бодро руководил хором казаков, затягивающих очередную песню, а Мирон, кажется, намеревался играть до рассвета.
Мы шли к нашему дому.
Это был крепкий пятистенок, который срубили ещё летом, специально для нас.
В спину нам летели свист, улюлюканье и неизменное:
— Го-о-орько! Молодым дорога!
Мы поднялись на крыльцо. Я толкнул дверь, взяв Аню на руки и шагнул вперед. Щелкнула щеколда, отсекая шум праздника, оставляя его снаружи, в другом мире. Я поставил Аню на пол.
Здесь было тихо.
Я чиркнул огнивом. Огонек вспыхнул на фитиль керосиновой лампы, стоящей на подоконнике.
Медовый, теплый свет разлился по комнате, выхватывая из темноты бревенчатые стены, простую широкую кровать, стол и полки. Тени заплясали по углам.
Я стоял посреди комнаты, не снимая сюртука, расстегнув только ворот, и вдруг почувствовал себя… странно.
Я не боялся. Я командовал людьми, стрелял, запускал заводы. Я был Андреем Вороновым, человеком, который перекраивал историю.
И сейчас этот человек краснел, как пятнадцатилетний гимназист, оставшийся наедине с девушкой.
Это было глупо. Нелепо. Но сердце колотилось где-то в горле, а руки казались лишними и неловкими.
Аня стояла у зеркала. Она медленно стянула шапочку, тряхнула головой, рассыпая волосы по плечам.
Потом подняла руки к ушам.
Щелк. Щелк.
На деревянную полку легли зеленые капли изумрудов.
Она положила их не в шкатулку. Она положила их рядом с промасленным ключом и моей логарифмической линейкой, которые уже давно прописались на этой полке, как хозяева.
Изумруды и железо. Красота и труд.
Деталь была такой простой и такой пронзительной, что у меня перехватило дыхание. Это был натюрморт нашей жизни.
Аня обернулась.
Лампа за её спиной создавала вокруг её силуэта золотой ореол. Она смотрела на меня прямо и спокойно, взглядом женщины, которая сделала свой выбор и не жалеет ни о чем. Женщины, которая знает, чего хочет, и знает, что получит это.
— Ты чего замер, инженер? — спросила она с легкой усмешкой, подходя ближе. — Топливо кончилось?
Её голос был низким и теплым, как нагретое дерево.
Я шагнул к ней. Взял её лицо в ладони. Кожа была прохладной после улицы, но губы…
Я погасил лампу.
Темнота накрыла нас мгновенно, но она не была пугающей. Она была своей.
Я обнял её, чувствуя, как она прижимается ко мне всем телом, доверчиво и крепко. Мир за стенами перестал существовать. Остались только мы и темнота.
* * *
Проснулся я не от фабричного гудка и не от грохота «Ерофеича», прогревающего котел под окном. Меня разбудила тяжесть. Теплая и живая тяжесть на груди. Я открыл глаза, но тут же зажмурился, потому что мир еще не был готов меня принять, а я — его.
Рука Ани лежала поперек моей груди. Расслабленная ладонь, тонкие пальцы чуть согнуты. Её волосы, рассыпавшиеся по подушке темным веером, щекотали мне подбородок и шею. Я даже дыхание затаил, боясь спугнуть этот момент. В прошлой жизни (той, что осталась за хребтом Полярного Урала) я просыпался совсем иначе. Часто — под вой ветра, колотящего в обшивку вахтовки. Иногда — от хрипоты рации. И всегда — один. Утро начиналось с рывка, с матершины под нос, с поиска носков и черного, как нефть, кофе, который нужно было влить в себя, чтобы глаза открылись.
Сейчас утро начиналось с женщины. С моей женщины.
Я лежал неподвижно минут десять, слушая её ровное дыхание. Она спала крепко и безмятежно, уткнувшись носом мне в плечо. Щека примята подушкой, губы чуть приоткрыты. Красивая. Господи, какая же она красивая. И вот такая как сейчас, и когда командует механиками или сверкает изумрудами на губернаторских балах. Просто Аня. Моя жена.
Сквозь щели в плотно пригнанных ставнях пробивалось солнце. Тонкие, как лезвия, лучи разрезали полумрак комнаты, рисуя на бревенчатом потолке золотые полосы. В этих лучах плясала пыль. Та самая пыль, которая вчера стояла столбом от плясок.
За стеной прииск уже жил своей жизнью.
— … Тимоха, мать твою за ногу! Куда ты с пустым ведром поперек дороги? Примета дурная! — донесся приглушенный бас, кажется, кого-то из кузнецов.
— Да иди ты, дядь Матвей! Вода нужна…
Стук молотка. Ритмичный и звонкий. Дзынь-дзынь. Кто-то правил инструмент. Перекличка караульных на вышках — ленивая, утренняя.
— Пост первый!
— Второй дремлет!
— Третий зрит!
Аня завозилась, вздохнула глубоко и открыла глаза. Сначала в них было непонимание — где она. Потом взгляд сфокусировался, потеплел, и губы растянулись в сонной, ленивой улыбке.
  
— Доброе утро, инженер, — прошептала она хрипловатым со сна голосом.
— Доброе, княжна.
— Воды бы… — она попыталась приподняться, но тут же уронила голову обратно на подушку. — Горячей. И много.