Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7

— Это хорошо, — кивнул я. — Сырьё есть. А что с переработкой?
— Куб работает в две смены. Архип, конечно, ворчит, что ему некогда подковы ковать, но дело знает. Керосина чистого, как слеза, уже двести литров. Двести, Андрей! Это десять полных бочонков.
Она посмотрела на меня с торжеством.
— Этого нам хватит, чтобы залить светом весь Лисий Хвост, Виширский и Змеиный до самого Рождества. И ещё останется на твои эксперименты.
  
Я испытал почти физическое удовольствие от этих слов. Двести литров. В этом мире, где жгут вонючие сальные свечи или коптящие масляные плошки, это было сокровище. Жидкий свет.
— Мало, — сказал я, подумав. — Для нас — много. Для города — капля в море. Если мы хотим устроить Есину демонстрацию, от которой у него челюсть отвиснет, нужно больше. К осени, к решающей встрече, я хочу видеть в погребе пятьсот литров керосина.
Аня снова защелкала костяшками.
— Реально. Если запустим ночную смену на кубе и поставим туда Гришку… он парень толковый, не уснет.
— Ставь, — разрешил я. — Плати двойной тариф. Пусть не спит.
Мы перешли к остальным фракциям. Нефть, как свинья — в дело идёт всё, от пятачка до хвостика.
— Солярки — сто литров, — продолжила Аня. — Пока стоит в бочках, не трогаем.
— То, что между соляркой и мазутом. Масла. Тут расход стабильный. Смазка осей, механизмов, «Ерофеичи» свои шарниры смазывают. Пока хватает, но запас карман не тянет.
— Мазут?
— О, тут интереснее. Триста литров. И если раньше мы не знали, куда эту гадость девать, то теперь… — она хмыкнула. — Колеса, подошвы, галоши и еще на прокладки и втулки годится хорошо. А на днях Мирон приходил, просил ведро. Говорит, крышу на новом складе хочет пролить, сделать гидроизоляцию по твоему методу. Гудрон с песком.
— Дай два, — усмехнулся я. — Пусть льет. Сухие склады — это сохранность товара.
— И бензин… — Аня поморщилась. — Шестьдесят литров этой летучей гадости. Вонь от него страшная, а толку…
— Толк будет, — перебил я. — Я Архипу показал, как им детали промывать перед сборкой. Жир, грязь старую отъедает на раз. Лучше любого щёлока. Главное — не курить рядом, а то улетим на Луну раньше времени. Плюс — пятна выводить. Мадам Дюбуа оценит, когда мы ей флакончик подарим.
Аня посмотрела на меня с уважением, потом снова уткнулась в бумаги.
— Значит, план такой. К визиту губернатора нам нужно иметь товарный вид. Не просто жижу в бочке, а готовый продукт. Я посчитала: нам нужно минимум двадцать ламп. Красивых, начищенных и заправленных. И к ним — запасные стекла.
— Стекла — это боль, — вздохнул я. — Бьются, заразы. Степан писал, что в городе дефицит нормального стекла.
— Степан уже отправил гонца, — успокоила меня Аня. — Радиограмму отбили вчера. Штольц обещал пятьдесят стекол. И жестянщик местный, Кузьма, взял заказ на тридцать горелок.
— А фитили? Без хорошего фитиля лампа не светит, а коптит.
— Ткань я закупила, — Аня самодовольно улыбнулась. — Хлопок плотный. Завтра посажу девок, пусть нарезают и прошивают края. Сотню сделаем за день.
— Ты моя умница, — я потянулся через стол и накрыл её руку своей.
Мы сидели так минуту, слушая, как дождь барабанит по крыше. Вокруг нас, в этом маленьком островке цивилизации посреди дикой тайги, крутился огромный механизм. Механизм, который мы запустили вдвоем.
— Кстати, про прокладки, — вспомнила она, возвращаясь к деловому тону, но руку не убирая. — Мирон докладывал, что твоя «проторезина» творит чудеса. Поставили на паровик на «Ерофеиче» — утечки прекратились. Давление держит мертво, пар не свистит. Раньше кожаные прокладки меняли раз в неделю, они дубели и трескались. А эта стоит уже месяц — и хоть бы хны.
— А ремни?
— На лесопилке. Ефим молится на тебя. Кожаные ремни тянулись от влаги, проскальзывали. А наши, армированные пенькой и проваренные в сере… Крутят пилу так, что бревна только отлетают.
Я взял лист бумаги и начал чертить схему. Круг в центре — нефть. От него стрелки во все стороны.
— Смотри, Аня. Это же красота. Это не просто добыча ископаемых. Это замкнутый цикл. Ничего не выбрасываем.
Я тыкал пером в пункты:
— Бензин — растворитель. Керосин — свет. Солярка — смазка и в будущем топливо. Мазут — резина, дороги, крыши.
Аня смотрела на схему завороженно.
— Получается… мы безотходные?
— Мы эффективные. В этом секрет. Другие берут объемом и дешевой рабочей силой. Мы будем брать технологией. Каждая капля нефти работает. Каждая!
Она подняла на меня глаза. В тусклом свете лампы они блестели пониманием.
— Знаешь, Андрей… Ты ведь построил здесь не просто прииск.
— А что? Нефтяную компанию?
— Название красивое, — улыбнулась Аня.
— Да еще и первую в империи. Настоящую.
Слова повисли в воздухе. Нефтяная компания местного разлива. Звучало дико, амбициозно и чертовски заманчиво.
— Пока это только артель «Воронов и Ко», — усмехнулся я, сворачивая чертеж. — Но лиха беда начало. Ладно, хватит цифр на сегодня. Баланс ясен: мы в плюсе, нефть течет, резина варится. Пора и честь знать.
Я встал, потягиваясь до хруста в суставах.
— Завтра новый день. Надо проверить, как Архип с новой формой для галош справляется. Если он опять напутал с размерами, я его самого заставлю в них ходить.
Аня рассмеялась, закрывая гроссбух.
* * *
Радио ожило в полдень. Аня приняв сигнал, взволнованным голосом сообщила о радиограмме со «Змеиного»:
— Там ЧП на второй бутаре!
Я дернулся к аппарату, едва не опрокинув кружку с остывшим чаем. ЧП на прииске — это всегда лотерея, где главные призы — увечья или убытки.
— Отбивай — крикнул я ей.
— На связи Воронов. Что стряслось? Завал? Люди целы?
— Люди целы, — уже расшифровывала она. — Привод встал. Главный ремень лопнул на промывочном барабане. Хлестнуло знатно, кожуха помяло, но никого не задело.
Я выдохнул. Железо чинится, люди — нет.
— Спроси — запасной ставили?
Дождавшись обратной связи, Аня выдала:
— Так нету запасных! — ткнула она пальцем в длинную запись на бумажке. — Последний на прошлой неделе износился, его дратвой сшивали. Встали мы, Андрей Петрович. Золото лежит, вода идет, а барабан стоит.
Я ёрзал на стуле, барабаня пальцами по столешнице.
В обычной жизни, той, местной, девятнадцатого века, это означало бы катастрофу локального масштаба. Несколько дней простоя. Несколько дней рабочие сидят в бараках и жрут кашу, не принося ни копейки прибыли, пока приказчик поскачет в город, найдет кожевенника, купит втридорога ремень из бычьей шкуры, привезет его обратно… А потом этот ремень снова растянется от сырости через неделю.
Но мы строили другую жизнь.
— Отбивай, — диктовал я дальше.
— Отставить панику. — Ждите. К вечеру запуститесь.
— Как к вечеру? — пришел ответ. — До города верст полста, да пока найдут…
— Я сказал — ждите. Конец связи.
Я щелкнул тумблером и отправился к Мирону Черепанову, который колдовал над чертежом нового клапана.
— Мирон, есть готовые резиновые приводные ремни? Те, что с пеньковой прошивкой внутри?
Черепанов поднял голову.
— Есть, Андрей Петрович. Три штуки лежат на складе, вулканизированные, отлежавшиеся. Черные, как грех, но крепкие. Я один на разрыв пробовал лебедкой тянуть — трос лопнул, а ремню хоть бы хны.
— Грузи один на «Ефимыча». И гони на «Змеиный». Лично проследишь за установкой.
Мирон расплылся в улыбке. Ему, как и мне, нравилось утирать нос обстоятельствам.
— Сделаем. Только шкивы там под кожу рассчитаны, может проскальзывать.
— Канифоли возьми. И натяжитель подкрутишь. Эта резина тянется не так, как кожа, она упругая. Действуй.
  
Через полчаса я видел в окно, как паровой тягач, выбрасывая клубы дыма, рванул в сторону тракта. В его кузове, свернутый в тугую черную бухту, лежал наш ответ кожевенным монополиям.
Следующие три часа тянулись медленно. Я занимался текучкой, просматривал счета, ругался с мастерами, но мыслями был там, на «Змеином». Получится ли? Кожа — материал проверенный веками. Резина — наш новодел.