Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7

— До чего? — хотя я прекрасно знал ответ.
— До третьего сентября. До венчания.
Она наконец повернулась ко мне. В свете керосиновой лампы её лицо казалось бледным, а глаза — огромными и темными.
— Знаешь, Андрей, у меня такое странное чувство. С одной стороны, хочется, чтобы этот день наступил завтра. Чтобы всё уже свершилось, чтобы выдохнуть. А с другой… хочется остановить время. Вот прямо сейчас. Заморозить его, как муху в янтаре.
  
— Почему, Аня? — я накрыл её руку своей ладонью. Пальцы у неё были холодными.
— Я боюсь.
Это слово прозвучало так просто и буднично, что я не сразу осознал его вес. Аня Демидова, которая не моргнув глазом лезла в пекло тифозного барака, которая запускала паровые машины и ставила на место зарвавшихся приказчиков, чего-то боялась?
— Чего именно? — спросил я мягко. — Отца Серафима? Или того, что я наступлю тебе на шлейф платья? — попытался я пошутить.
Она слабо улыбнулась, но улыбка вышла грустной.
— Нет. Я боюсь того, что будет «после». Андрей, я выросла в этом мире. Я видела сотни свадеб. Я видела, как красивые, молодые и умные девушки надевали кольцо и… исчезали.
Она высвободила руку и нервно поправила манжету платья.
— Они становились «супругами». Хозяйками гостиных. Матерями. Их мир сжимался до размеров будуара и детской. Их голос становился тише, а мнение — никому не интересным. Они превращались в украшение своего мужа. В его тень.
Аня посмотрела мне прямо в глаза, и я увидел в них самую настоящую панику.
— Я боюсь, что ты перестанешь видеть во мне партнера. Что однажды ты придешь с работы, посмотришь на меня и скажешь: «Дорогая, это не женского ума дело, иди вышивай салфетки». Я боюсь стать просто женой. Удобной, послушной и… ненужной.
Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает смех. Не злой и не насмешливый, а теплый и облегчающий.
— Аня, — я покачал головой. — Ты себя слышишь?
— Я серьезно, Андрей!
— И я серьезно. Ты управляешь вездеходом. Ты знаешь разницу между давлением в пять и десять атмосфер. Ты не так давно торговалась с рыночными бабами за овес так, что они крестились и называли тебя ведьмой, потому что ты сбила цену вдвое.
Я откинулся на спинку стула, продолжая улыбаться.
— Представь себе эту картину. Я прихожу и говорю: «Аня, бросай давай чертежи прокатного стана, и иди вари щи». Знаешь, что будет?
— Что?
— Ты возьмешь логарифмическую линейку и стукнешь меня по лбу. И будешь права.
Она фыркнула, пытаясь сдержать смех, но уголки губ предательски поползли вверх.
— Я люблю тебя не за то, что ты умеешь красиво молчать в углу, — я снова взял её за руку, на этот раз сжав крепко. — Ты — мой главный инженер. Мой советник. Мой лучший друг. Моя правая рука, а иногда и голова, когда моя собственная занята черт знает чем. Кольцо на пальце — это не кандалы, Аня. И не знак собственности.
Я переплел свои пальцы с её.
— Это знак того, что мы теперь с тобой одна команда. Официально. Перед Богом и людьми. Это просто формальность для нашего совместного предприятия под названием «Жизнь». Ничего не изменится, Аня.
Тень в её глазах медленно начала таять. Плечи опустились и напряжение ушло. Она верила мне. Не потому, что я говорил красивые слова, а потому что за всё это время я ни разу её не обманул. Я никогда не играл с ней в поддавки.
— Ты умеешь убеждать, Воронов, — выдохнула она, и в её голосе зазвучали прежние, уверенные нотки. — Ладно. С «тенью мужа» разобрались. Остались некоторые моменты.
— Какие моменты? — переспросил я.
— Платье. Мадам Дюбуа прислала записку. Последняя примерка назначена на конец августа. Как раз перед тем, как мы пойдем на третью беседу к отцу Серафиму.
Я мысленно простонал. Мадам Дюбуа. Эта женщина была страшнее любого котлонадзора.
— Опять, Аня? Мы же вроде всё утвердили. Кружева, цвет, шлейф, фасон… Что там еще примерять?
— Андрей, это свадебное платье, а не чехол для парового котла. Там важен каждый миллиметр. Усадка ткани, длина подола… Тебе придется потерпеть.
— Потерплю, — согласился я. — Куда я денусь с подводной лодки.
Аня хитро прищурилась.
— Не знаю что это за лодка такая, но есть еще кое-что. Степан передал письмо. От Павла Николаевича.
Демидов. Дядюшка. После того как мы вернули ему контроль над заводами и заключили союз, он вел себя тише воды, ниже травы, исправно поставляя металл и не вставляя палки в колеса. Но голос крови, видимо, прорезался.
— И чего хочет наш «железный король»?
— Он настаивает на бале.
— На чем?
— На свадебном бале, Андрей. Он пишет, что не может позволить своей племяннице выйти замуж «келейно», как беглой каторжанке. Он хочет дать большой прием в Екатеринбурге. Собрать всё общество, представить нас как пару. Показать городу, что Анна Демидова выходит замуж достойно, с благословения семьи.
Я поморщился. Бал. Толпа напомаженных снобов, которые еще вчера воротили от меня нос, а теперь будут лебезить, зная про покровительство Великого Князя. Танцы, пустые разговоры, этикет… Самое бесполезное времяпрепровождение, которое только можно придумать.
— Аня, ты же знаешь, как я к этому отношусь. Я медведь. Мне в тайге гораздо лучше, чем на паркете.
Я посмотрел на неё вопросительно.
— А ты что скажешь? Это твой день. Если ты скажешь «нет» — мы пошлем Демидова к черту. Обвенчаемся тихо, накроем столы здесь, для своих, для артели. Погуляем с мужиками, с Архипом, с Раевским и остальной командой. Душевно и просто.
Она задумалась. Я видел, как в её голове крутятся шестеренки. Она взвешивала. Не эмоции, а пользу.
— Знаешь, — медленно произнесла она. — Я бы тоже предпочла посидеть у костра. Но… Дядя прав.
— В чем?
— Это политика, Андрей. Мы теперь сила. Мы владеем землями, технологиями и людьми. Нас боятся, нам в конце концов, завидуют. Если мы спрячемся в лесу, пойдут слухи. Что мы дикари, что у нас нечисто и что я вышла замуж по принуждению.
Она выпрямилась, и в её позе проступила та самая демидовская стать.
— Нам нужно выйти к ним. Показать себя. Показать, что мы — единый фронт. Что я счастлива, а ты — успешен. Это закрепит наши позиции в обществе лучше, чем любые указы. Они должны видеть победителей.
Она помолчала и добавила с чисто женской лукавинкой:
— К тому же… платье от мадам Дюбуа стоит целое состояние. Будет преступлением надеть его только в церкви и потом спрятать в сундук. Его должны увидеть все.
Я закатил глаза, но внутри почувствовал уважение. Она мыслила стратегически. Даже собственную свадьбу она рассматривала как бизнес-проект.
— Ты как всегда права, — признал я со вздохом. — Демонстрация флага. Ладно. Пусть будет бал. Пусть Демидов потешит свое самолюбие, а мы покажем городу, кто теперь хозяин жизни.
— И тебе придется надеть фрак, Андрей — безжалостно добавила она.
— Я знал, что будет подвох.
— И танцевать.
— Аня, помилуй! Я танцую как «Ерофеич» на льду.
— Ничего. Я буду вести.
Мы рассмеялись. Напряжение, висевшее в воздухе последние полчаса, лопнуло. Комната снова стала уютной. Свет лампы отражался в темном стекле окна, за которым шумели сосны.
Мне вдруг стало так хорошо и спокойно, что перехватило горло.
Я смотрел на смеющуюся Аню и думал: вот оно. Вот ради чего я месил грязь, варил вонючую резину, не спал ночами и рисковал головой. Не ради миллионов. Не ради того, чтобы войти в историю как изобретатель трактора.
А ради вот этого вечера. Ради возможности сидеть рядом с женщиной, которая понимает меня с полуслова. Которая не боится мазута на моих руках и готова встать спина к спине против всего света.
  
Ради смеха в полутемной комнате посередине дикой тайги.
— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Бал так бал.
* * *
— Ну что, Фома, показывай, где твои «курорты»? — я спрыгнул с подножки «Ерофеича», приземлившись в мягкий мох.
Следопыт, который ехал верхом на броне, легко соскочил следом. Он выглядел довольным, как кот, стащивший сметану, и даже его борода, кажется, топорщилась от гордости.