Добить льва (СИ)

Остерман только чуть повел бровью. Лицо — непроницаемая маска. У него, как и у других министров, было достаточно времени не просто ознакомиться с моей пространной аналитической запиской по итогам аудита, но и вызубрить ее наизусть.
— Ваше императорское величество, — голос Андрея Ивановича звучал мягко, почти вкрадчиво. — Об этом уже докладывали. Сборы подушной подати по губерниям на данный момент составляют не более сорока долей от положенного. Чаще меньше.
  
— А ты не перекладывай с больной головы на здоровую, Андрей Иванович! — оборвал я его, опираясь костяшками пальцев о столешницу. — Губернаторы у вас во всем виноваты? Нет, не только они. Всё положение дел в моей империи прямо сейчас основано на тотальной лжи и приукрашивании! Если подушная подать в казну не собирается, значит, с этим нужно что-то делать.
Этот разговор мы заводили уже не в первый раз. Я прекрасно понимал механику процесса. Я знал, почему подать не собирается в полном объеме, и знал, чем хитрые губернаторы перекрывают перед столицей эти огромные недоимки. Жить-то им хочется. Никто не желает повторить участь сибирского губернатора Гагарина, которого мой предшественник вздернул на виселице за казнокрадство.
Поэтому на местах крутились как ужи на сковородке. Где-то втихую завышали сборы с питейных заведений и кабаков. Где-то драли с инородцев двойной ясак пушниной, выжимая местное население досуха. И всё это ради того, чтобы не только набить собственный карман, но и наскрести хотя бы половину от требуемой подати, отправив ее в Петербург красивым отчетом. Система гнила, и этот гнойник нужно было вскрывать.
Самое поразительное в этой гнилой арифметике заключалось в другом. Оказывается, в сенате негласно считалось: если губернатор сумел собрать хотя бы половину положенного налога — он уже молодец. Крепкий хозяйственник. Значит, как-то выкрутился, заткнул дыры, а остальное — ну, дело житейское. Очковтирательство вместо эффективного администрирования.
Я почувствовал, как к горлу подкатывает тяжелая, душная ярость — наследие темперамента Петра. Пальцы сами собой сжались в кулаки.
— Твои предложения⁈ — жестко бросил я, чувствуя, что теряю самообладание. Моя рука дернулась. Мне до одури захотелось отвесить полновесную, мужицкую оплеуху по этой хитрой, невозмутимой физиономии.
Остерман даже не моргнул. Привык уже? Давно по мордасам не отхватывал? Исправим.
— Убрать подушный налог, ваше императорское величество, — спокойно, как о погоде, произнес вице-канцлер. — И вернуть подворное обложение. Платить не с души, а со двора.
Я перевел тяжелый взгляд на Бестужева.
— А ты что скажешь, Алексей Петрович? Бестужев благоразумно потупил глаза, разглядывая носки своих башмаков с серебряными пряжками. Понимал, старый лис, что в воздухе пахнет грозой и тяжелой дубинкой. — У ляхов при подворном сборе таких недоимок, как правило, не водится, государь, — осторожно выдохнул он.
Я медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Обошел стол и остановился напротив них. — Я на кой ляд вас здесь держу? — спросил я тихо. Очень спокойно.
Эта тишина удивила их куда больше, чем если бы я начал крушить мебель. Да я и сам себе удивился. Просто в эту секунду внутри меня окончательно проснулся тот самый циничный, въедливый аудитор из двадцать первого века, который уже больше полугода обживал это царственное тело. И этот аудитор сейчас радовался. Я нащупал опухоль. Проблема была вскрыта, оцифрована и лежала передо мной на столе. А если проблема ясна — решение обязательно найдется.
Вот только менять подушную подать на подворную, как у поляков, я категорически не собирался. Мы это уже проходили до реформ Петра: введи налог на двор — и крестьяне тут же начнут хитрить, сгоняя по три-четыре семьи за один забор. Тот же хрен, только вид сбоку. Налогооблагаемая база снова рухнет.
Я заложил руки за спину и начал медленно мерить шагами кабинет. Министры следили за мной, как мыши за котом. — Подумайте вот о чем, — произнес я, чеканя слова. — Что, если брать подать не с мертвой или беглой души, и не с деревянного забора? Что, если брать налог с обрабатываемой земли? С десятины.
Остерман нахмурился. Его аналитический ум тут же начал искать изъяны. — Земля-то разная бывает, государь. То, что для мужика под Новгородом — голый песок, не родящий хлеба, то для мужика под Тулой — тучный чернозем. Разная история выйдет. Справедливости не сыскать.
— Верно, Андрей Иванович, — кивнул я. Эта мысль пришла ко мне не сейчас, я обдумывал ее долгими бессонными ночами. — Земля разная. Потому и налог должен быть разным.
Я подошел к доске и взял кусок мела. Нужно было сделать систему гибкой, но предельно понятной.
— Мы разделим всю пахотную землю империи на категории. На ранги, — я быстро начертил на доске четыре колонки. — По моей задумке их будет четыре. Первый ранг — лучшие, плодородные черноземы юга. С них налог берется по высшей ставке. Урожаи там такие, что крестьянин подать выплатит исправно и сам внакладе не останется.
Мел стучал и скрипел по доске в повисшей тишине.
— Далее — промежуточные категории, по убыванию качества грунта. Четвертый ранг — это суглинки и пески. Земля, почти непригодная для хлеба, но годная под другие хозяйственные нужды. Под репу, капусту или ту же картошку, которую мы сейчас внедряем.
Я отряхнул пальцы от меловой пыли и повернулся к министрам. — Сейчас крестьянин под Белгородом на жирном черноземе и крестьянин на Ижорских болотах под Петербургом платят одинаково. Это абсурд. Северные земли нельзя судить по меркам житницы. Моя система хороша всем, кроме одного…
Я замолчал, глядя в окно на серую Неву. Я прекрасно видел уязвимое место своего плана. Как только мы введем ранги, возникнет колоссальная возможность для коррупции. А главное — в стране катастрофически не хватало обученных людей, геодезистов и счетоводов, способных сложить дважды два и правильно обмерить наделы.
— Нам нужно выстроить всё так, чтобы и крестьянину, и помещику было выгодно брать в оборот как можно больше пустошей, — продолжил я, возвращаясь к столу. — Для этого необходим жесткий реестр. Кадастр всех земель империи. Я должен точно знать, где у нас чернозем, а где глина. Я оперся руками о стол и жестко посмотрел в глаза Остерману. — Иначе, Андрей Иванович, наши с вами хитрые губернаторы завтра же запишут все тульские и рязанские черноземы в бесплодные пески. И в бумагах выйдет так, что в России вообще негде сеять. Сделают всё, чтобы платить с десятины не четыре копейки, а две. Эту лавочку я прикрою. Готовьте указ о создании землемерных комиссий. Мы пересчитаем каждый клочок русской земли.
— Сколько же это работы, государь… — Остерман сокрушенно помотал головой, представив масштабы. Переписать каждую десятину в огромной империи казалось задачей невыполнимой. — Нужен реестр. Кадастр, Андрей Иванович. Эту работу необходимо провернуть за три-четыре года, — отрезал я. — И по мере готовности списков вводить новое поземельное уложение о податях по губерниям. А пока реестр не составлен, я не вижу никаких других возможностей, кроме как на один год перестать собирать подушную подать вовсе.
Сидевший в кресле у окна Иван Тихонович Посошков — наш главный теоретик-экономист — при этих словах аж открыл от негодования рот. Он судорожно схватился за грудь, и я на секунду испугался, что старика прямо сейчас хватит апоплексический удар.
Его можно было понять. Из всех государственных доходов больше половины давала именно подушная подать. На втором месте прочно сидели откупные за производство и продажу хмельных напитков — «кабацкие деньги». И это был страшный показатель. Выходило, что немалая часть населения империи прямо сейчас отчаянно спивается только ради того, чтобы государственная роспись — наш бюджет — сводилась без дефицита.
  
Я отвернулся от министров, подошел к стене, где висела огромная карта южных рубежей, и задумчиво провел пальцем по линии Дикого поля. — Далее. Повелеваю: по возвращению основных армейских частей из Крымского похода, выбрать отличившихся солдат и унтер-офицеров и дать им чистую отставку. Уволить из армии с почетом.