Добить льва (СИ)

И как только к нему пришло ясное осознание того, что шлюп уверенно держится на воде, даже не достигнув расчетной ватерлинии (хотя инженеры предполагали, что под тяжестью металла осадка будет глубже как минимум на аршин), палуба ожила. Подмастерья Скляева, словно деловитые муравьи, брызнули в разные стороны. Они рассыпались по кораблю, ныряя в трюмы, лихорадочно проверяя, нет ли течи, замеряя осадку и на ходу строча пометки в свои пухлые рабочие гроссбухи.
  
Я тяжело шагнул к самому краю влажного пирса. Адъютант тут же почтительно подал мне тяжелую бутылку французского шампанского, за горлышко привязанную длинным тросом к мачте шлюпа. Перехватив ее поудобнее, я размахнулся и со всей силой, какая только была в моих руках, швырнул бутылку в борт корабля.
Стекло со звонким хрустом разлетелось вдребезги. Кипенно-белая пена благородного вина зашипела, стекая по тускло мерцающей медной обшивке.
И тут верфь взорвалась. Нет, это не был взрыв, спровоцированный порохом, но эмоции хлынули наружу.
Раздался оглушительный рев. Аплодисменты, ликующие выкрики офицеров смешались со свистом. Простые мужики-рабочие, стоявшие плотной стеной позади, срывали с голов мокрые шапки и с восторженным матом швыряли их в серое балтийское небо. Мы это сделали.
Но я понимал: это лишь начало адской работы. Новую технологию мы сейчас только нащупывали, пробовали на зуб. Теперь этому шлюпу предстояло идти от Кронштадта к Петропавловской крепости — туда, где мы прямо сейчас, вгрызаясь в дно, отчаянно пытались углубить фарватер. Затем начнутся жесткие ходовые испытания: короткие выходы на день-два, учебные артиллерийские стрельбы, возвращение в сухой док Кронштадта, дотошная проверка каждого дюйма медной обшивки на предмет повреждений. Если выдержит — корабль пойдет в штормовую Балтику, до самой Риги, вернется, и мы вновь будем смотреть… А там, глядишь, и короткий период северной навигации подойдет к концу.
— Вот, Ричард… Да и ты, Осип, крепко думайте. Думайте, как на те линейные корабли, которые вы скоро казне сдавать будете, такую же медную обшивку ставить, — не оборачиваясь, бросил я стоявшим неподалеку ведущим корабелам Империи: британцу Ричарду Броуну и Осипу Наю.
— Будем смотреть, государь, — осторожно, с сильным акцентом отозвался Ричард, потирая подбородок.
— А ты не только смотри, англичанин. Ты делай! — жестко отрезал я, поворачиваясь к нему и сверля его тяжелым взглядом. — Хватит с нас того, что из-за вашей спешки корабли через пару лет насквозь гниют! Всё из-за того, что сырое, недосушенное дерево в набор пускаете.
— Государь… — Броун упрямо набычился, защищая свою честь. — Вот когда дойдет до нас сухой, выдержанный лес от Брянска да из Казани, вот тогда и можно будет говорить…
— А ты мне не перечь! — рыкнул я, обрывая его на полуслове. — Корабль с моим именем когда достроишь? Его, почитай, уже перестраивать пора, а не на воду спускать! И вот еще что… Крепко подумай: а нужно ли нам на этот флагман волочь сто старых пушек? Если с теми же боевыми задачами теперь легко справятся и восемьдесят шесть орудий, но совершенно другого, нового типа?
Закончив отчитывать корабела, я всё же смягчился. Сделал шаг вперед и по-отечески, тяжело похлопал растерянного англичанина по плечу — пусть знает, что государь гневается, но ценит.
Затем я отвернулся, взял за теплую ладошку притихшего внука и, тяжело опираясь на массивную трость, медленно пошел прочь от пирса. Холодный, пронизывающий ветер сделал свое дело, и сегодня не на шутку прихватило поясницу, напоминая о возрасте этого тела.
Мы направлялись к раскинутым шатрам, где уже гремела посуда и накрывались столы для праздничного пира. Я терпеть не мог эти пьяные, шумные застолья. Но такова доля правителя: иногда нужно просто стиснуть зубы и выдерживать этот ритуал до конца, чтобы явить свою монаршую благосклонность людям, которые своими мозолистыми руками куют будущее великой Империи.
  
Глава 4
 
Петербург
14 сентября 1725 года
Я откинулся на высокую спинку кресла и бросил на дубовый стол тяжелую стопку бумаг. Сводные ведомости. Итог масштабной аудиторской проверки, вытянувшей из меня уйму нервов. Но это была приятная усталость, какая может быть после того, как выполнишь действительно сложную работу. И когда вначале выполнения этой работы казалось, что не факт, что получится.
Пришли сообщения от губернаторов, частью и от ревизоров сведения приходили. От купцов собирались данные, от военных даже. Все это было огромным пластом информации, которая скоро будет направлена в создаваемый Государственный Императорский Архив. Пусть меня еще одним добрым словом вспомнят историки из будущего. Для них работы уже немерено, а будет больше.
В кабинете пахло сургучом и стылой невской водой из приоткрытого окна. Могло бы и табаком, но я не курил и при мне уже не курили. Может не так эта зараза в России распространяться будет. Тоже польза. Я поднялся, заложил руки за спину и прошелся по скрипучему паркету, раскладывая в голове полученные цифры по полочкам.
Вывод напрашивался неутешительный. Как ни крути, а выходило, что мой «реципиент» — настоящий Петр Великий — население страны всё-таки сократил. И сократил значительно. Северная война, работа в болотах Петербурга, каналы и верфи сожрали людей больше, чем чума. Ну и рекруты, конечно.
Сведения пришли и от донских казаков, примерные и от яицких. Много к ним сбежало людишек. Очень много. И это те, кто перестал быть налоговым резидентом. Но была надежда, что старообрядцы выйдут из тени, а их «теневых» до одного миллиона, и тогда покроется эта убыль населения. Ну и переселенцы и нужно в экономику постепенно, но постоянно, вовлекать и степняков.
Так что проблемы есть и большие, но тот случай, когда имеются сложные, но решения. Работать засучив рукава и все будет.
На этот раз к подсчету статистики мы подошли не с парадного входа, а с черного. Использовали косвенные методы. Считали не только по сказкам губернаторов, но даже по мельницам: брали объем вырабатываемой муки и высчитывали, сколько ртов в трех близлежащих селах эта мельница может прокормить.
Но главным прорывом стали церковные данные — метрические книги и исповедные росписи. Раньше этот важнейший источник при ревизиях почему-то игнорировался. Возможно, попы просто саботировали работу светских чиновников. Зато теперь они вдруг начали помогать, да так бойко, что перья скрипели.
Ларчик открывался просто: Феофан Прокопович, верный рупор моих реформ, начал жестко выстраивать свою команду. Выражаясь языком моего родного времени, сейчас в Синоде и епархиях шла серьезная кадровая чистка. А священнослужителям ничто человеческое не чуждо: всем хочется возвыситься. Или хотя бы остаться при своих. Но архиепископ спит и видит себя митрополитом, простой епископ бьется за богатую кафедру с большим числом приходов. И Феофан этим карьеризмом виртуозно дирижирует.
Да, Тайная канцелярия тоже не дремлет, приглядывая за самим Феофаном, но пока крамолы за ним не водится. Есть у него свои слабости, своя «нравственность», но без жесткой хватки его просто сожрут другие владыки. Особенно после того, как мы разгромили церковную оппозицию, пойдя на открытый конфликт.
Я остановился у окна и снова посмотрел на стол. Сведя воедино муку, росписи попов и отчеты фискалов, я получил реальную цифру. Пятнадцать миллионов семьсот пятьдесят тысяч человек. Мало. Катастрофически мало для такой империи.
Но главная проблема была даже не в этом. Мужская часть этого населения, облагаемая налогом, в ведомостях категорически не билась с реальными сборами подушной подати.
  
Я резко обернулся. В углу кабинета, замерев серой тенью, сидел Андрей Иванович Остерман.
— Что это? — спросил я, подойдя к столу и с силой ткнув пальцем в итоговые цифры. Я смотрел на вице-канцлера тяжело, в упор, словно котенка макал носом в ту субстанцию, которая должна быть в лотке, а не в тапке.