Добить льва (СИ)

Посланнику нечего было ответить. Губы его беззвучно шевелились. Весь город, от базарной черни до знати во дворце, пребывал в ужасе от того, как русские использовали свою артиллерию. Рвущиеся прямо в воздухе чугунные сферы, окатывающие всё вокруг шрапнелью и огнем, казались степнякам злым, непреодолимым колдовством.
— Мы согласны на те условия, которые ты выдвигал до боя, — глухо выдавил хивинец, опустив взгляд на грязные сапоги Меншикова.
  
Светлейший откинулся на спинку походного стула и раскатисто, зло рассмеялся.
— И ты всерьез считаешь, что после того, как вы обнажили сабли, я не возьму свои слова назад и не потребую большего?
— Твои слова уже прозвучали над степью. Если достойный муж говорит, он всегда делает то, что сказал, — попытался сохранить лицо переговорщик, изо всех сил пряча нервную дрожь.
— Ну да! Именно так вы и поступили с отрядом Бековича! — рыкнул Меншиков. Веселье в его глазах мгновенно сменилось холодным бешенством. — Сперва клялись ему, заверяли, что хивинский хан примет его как брата, как родного, а потом пустили кровь за гостевым столом!
Посланник дернулся. На кончике его языка крутилась въевшаяся в подкорку истина: неверного обмануть — не грех, с собаками не договариваются. Но, глядя в стальные глаза русского командующего, хивинец благоразумно проглотил эти слова, стиснув зубы.
Меншиков тяжело выдохнул, барабаня пальцами по столу.
— Знаешь, а ведь наши веры не так уж сильно разнятся. Да, православие — не ислам. Но если я захочу порыться в священных текстах, я найду с десяток оправданий, чтобы солгать тебе прямо сейчас, и это не будет считаться грехом. Но я — не ваш хан. Я от своих слов не отступаюсь.
Посланник не сумел скрыть облегченной улыбки. В его груди разлилось почти детское счастье. Неужели пронесло? Неужели этот страшный урус, размазавший их конницу по грязи и осознавший свою абсолютную силу, не станет добивать Хиву и удовлетворится малым?
— Однако, — голос Меншикова внезапно лязгнул металлом, заставив улыбку хивинца сползти, — мои люди с оружием зайдут в город. И они лично перевернут каждый зиндан, каждый двор, чтобы проверить: все ли рабы, что есть в Хиве, освобождены по нашему уговору. И не просто отпущены голыми в степь! У каждого русского невольника должна быть заплечная сумка с едой на неделю, теплая одежда — включая сменную! — и крепкая обувка.
Глаза переговорщика округлились от ужаса. Он пошел багровыми пятнами, готовый вспыхнуть праведным гневом. Да где это видано⁈ Снарядить тысячные толпы рабов двумя сменами одежды, добротной обувью и едой на долгий переход! Да после такого неслыханного грабежа сама Хива положит зубы на полку и сядет на голодный паек!
Однако взгляд Меншикова перестал источать ядовитую насмешку. В его свинцовых, немигающих глазах застыло такое холодное, абсолютное осознание своего превосходства, что посланник мгновенно поперхнулся рвущимися наружу возражениями. Спорить с этим пугающим урусом, который только что играючи разорвал на куски тысячу хивинских всадников, было смертельно опасно.
— И ты поклянешься на священной книге христиан? Поклянешься, что поступишь только так, как сказал, и не станешь больше плести интриги и требовать нового? — предпринял последнюю, отчаянную уловку хивинец, глядя на Меншикова снизу вверх.
Это был точный, коварный выпад. Хивинец бил в ту точку, где, как ему казалось, скрывалась уязвимость европейца. Но он просчитался. Александр Данилович Меншиков сроду не отличался религиозным фанатизмом. Ради успеха государственного дела — и, чего уж кривить душой, ради приятного звона в собственном бездонном кармане — Светлейший с легкостью назвался бы протестантом, покаялся бы как католик или расстелил бы коврик как правоверный мусульманин. Вера для него всегда была лишь инструментом, ключом к нужной двери.
Но здесь, на раскаленном Востоке, где религия пропитывала каждую каплю крови, каждый вздох и каждый взмах сабли, прослыть беспринципным лжецом и клятвопреступником значило проиграть партию. Отвернутся даже те крохи союзников, что удалось здесь собрать.
Светлейший мысленно усмехнулся, хотя мускул на его лице не дрогнул. Требование хивинского посла могло бы загнать в угол кого-то другого, но только не его. Не таи священное писание удобных лазеек, Меншиков, возможно, и задумался бы. Но он уже мастерски подогнал святые тексты под свой дьявольский замысел. Выдержав тяжелую паузу, полководец торжественно, с королевским достоинством склонил голову в знак согласия.
— Будь по твоему. Но хоть один волос упадет в городе с голов моих людей, я уничтожу каждого, я разберу на мелкие камни ваши дома, чтобы и памяти о Хиве не осталось, — сказал Меншиков.
На следующий день тяжелые, низкие тучи, терзавшие Хиву, слегка рассеялись. Александр Данилович стоял перед своим походным шатром, широко расставив ноги в заляпанных грязью ботфортах, и цепким, хищным взглядом буравил гору золота. Желтый металл — монеты, слитки, драгоценная утварь — тускло поблескивал на сырой, истоптанной солдатскими сапогами земле.
Светлейший не поленился. Наплевав на статус, он долго, с въедливостью базарного ростовщика, ходил кругами вокруг подношения. Он прикидывал в уме, тихо ругался, привлекал интендантов и казначеев, дотошно высчитывая вес. Уговор был издевательски суров и бил по гордости хана наотмашь: Хива должна отсыпать золота ровно столько, сколько весит сам Меншиков — мужчина грузный, плотный — в полном боевом облачении, да еще и вместе со своим рослым, тяжелым боевым жеребцом.
Считали долго. Пересчитывали. Выходило, что с лихвой. Хивинцы, одуревшие от страха перед грохочущими в небе гранатами, явно перестраховались и накинули золота сверху. Они до дрожи в коленях боялись: найди этот безумный урус где-нибудь в степи гигантские весы, обнаружь хоть один золотник недовеса — и его гнев обрушится на глинобитные стены с новой силой.
В это самое время, пока Светлейший оценивал откупные, массивные, окованные железом ворота Хивы со скрипом распахнулись. Но русские воины, вопреки логике победителей, не хлынули внутрь ревущим потоком, алчущим крови, вина и грабежа. Хотя и могли. Под мрачные своды древнего города, гулко чеканя шаг по мокрым камням, втянулись лишь отборные, вымуштрованные отряды пехоты под строгим командованием Василия Татищева.
Официально это была гуманитарная миссия. Жесткая инспекция. Татищев со своими людьми должен был вывернуть Хиву наизнанку, спуститься в каждый зиндан, заглянуть в каждую яму и проконтролировать, чтобы до последнего русского невольника, томившегося в азиатском плену, вывели за крепостные стены. Вывели одетыми, обутыми и накормленными. Но, разумеется, у этого размеренного марша по вражеским улицам было и второе, холодное разведывательное дно.
Еще вчера, в разгар короткой бойни под стенами, горячая кровь требовала от Меншикова совершенно иного. Когда хивинская конница дрогнула и побежала, он до рези в зубах хотел бросить драгун вперед. Не давала покоя мысль влететь в распахнутые ворота прямо на плечах отступающей, обезумевшей от страха толпы, начать резню и взять город кровавым нахрапом.
Но холодный разум политика и полководца остудил азарт рубаки. Меншиков, готовясь к походу, прекрасно изучил врага. Он знал, что Хива — это не европейская столица с ее широкими, прямыми, как стрела, проспектами и площадями, где так удобно выстраивать пехоту в каре.
Хива — это гибельный, слепой лабиринт. Это змеиный клубок кривых, узких улочек, зажатых между глухими глинобитными, реже каменными стенами. Улочек, которые внезапно обрываются тупиками или превращаются в дворы-колодцы. Чужак без местного проводника будет блуждать здесь днями, кружа на одном месте.
  
Да, степные воины не слишком сильны в правильном, строевом городском бою. Но в родных трущобах, где они знают каждую щель? Где за каждым поворотом прячется кривой нож? Где с плоских глиняных крыш в любой момент на головы солдат польется кипяток и полетят тяжелые камни?
Втянуться туда — значило бы устроить собственным солдатам бессмысленную, чудовищную мясорубку. Для Меншикова, где каждый вымуштрованный, прошедший с ним сквозь ад солдат стоил дороже всей этой горы принесенного золота, любые потери в слепых уличных боях стали бы непоправимой катастрофой. Он не мог разменивать армию на глиняные стены. У него были на Хиву совсем другие планы.