Добить льва (СИ)

Назвать это классической осадой было нельзя. Восьмитысячным корпусом невозможно взять в кольцо огромный город, тем более когда хивинский гарнизон насчитывал больше двадцати тысяч сабель. Поэтому Александр Данилович стянул практически все свои силы в один плотный, ощетинившийся железом кулак напротив Главных врат.
За время дождей русские позиции превратились в неприступную крепость. Они были окружены множеством препятствий: глубокими волчьими ямами, непролазным частоколом, насыпными редутами и гуляй-городами из перевернутых телег, из-за которых сейчас мрачно смотрели в степь дула солдатских мушкетов. Ловушка была готова захлопнуться.
    
Глава 10
 
Хива.
6–15 октября 1725 года.
Небеса над Хивой прорвало. Тяжелый, холодный ливень обрушился на измученную землю, превращая пыль в вязкую глинистую жижу. Сквозь серую пелену дождя мрачной громадой нависали каменно-глинобитные стены древнего города. За их зубцами угадывались причудливые, изломанные очертания дворца, вплотную примыкающего к крепостным укреплениям — там, в сухости и тепле, прятался хивинский хан.
А здесь, в грязи под стенами, сражение выходило странным, тягучим. Степняки-хивинцы давили неохотно, без ярости. Копыта их коней скользили в размокшей земле. Казалось, вражеские военачальники бросили конницу вперед лишь для того, чтобы попробовать русских и их разношерстных союзников на зуб, а теперь не знали, как выплюнуть свою слабость и даже бессилие что-либо противопоставить техническому и тактическому превосходству европейской армии.
Свернуть бойню прямо сейчас, под этим проливным дождем, было жизненно необходимо и Меншикову. Брать Хиву он не хотел. Сейчас. Понимал, что положит много своих воинов, чтобы город стал русским. Светлейший сидел в седле, не обращая внимания на воду, стекающую по полям шляпы и лицу. Он понимал и другое: если враг не раскусит их отчаянного положения, можно будет дожать хана дипломатией. Сделать такой шаг, который под стать преступлению Надира, когда он вероломного обманул Бековича.
А изнанка у русского войска была не то, чтобы гнилой, но проблемы существовали. И прежде всего как раз в том тактическом и технологическом превосходстве. Меншиков стиснул челюсти. В зарядных ящиках оставалось ровно десять артиллерийских снарядов нового типа. Всего десять чугунных болванок «воздушных бомб» на всю армию. Но враг обязан верить, что этого смертоносного ужаса у русских в достатке.
Нельзя было показывать, что «охотники» — добровольцы, пришедшие покорять Хиву — не солдаты, а сброд. Единоличники, чьи глаза горят лишь жаждой грабежа. Только железная длань дисциплины и угроза расстрела удерживали их от морального распада. Нельзя было показывать, как калмыки и башкиры, запертые в одном лагере, злобно скалят друг на друга зубы, готовые в любой миг перерезать глотки соседям.
Русская армия сквозь пелену дождя обязана казаться монолитом. Непреступной стальной стеной. Хозяином, который зашел в курятник с тяжелой дубиной и разогнал шакалов.
Удар конного отряда, ведомого самим бысшим соратником русского царя, пришелся по левому флангу хивинской конницы. Внутри Меншикова вскипела дурная кровь, мышцы напряглись, тело вспомнило азарт кавалерийской рубки, но он усилием воли сдержал порыв. Никакого рукопашного боя. Только методичное уничтожение.
Драгуны выкатились вперед по раскисшей степи. Слитный, безукоризненный маневр. Сотни всадников осадили коней. Сквозь шум ливня хлестко ударил залп ружей, выдав облако сизого дыма, которое тут же прибило дождем. Не останавливаясь, драгуны выхватили седельные пистолеты — вспышка, грохот! Следом — второй пистолет. Три выстрела от каждого кавалериста образовали сплошную стену свинца, после чего отряд организованно отошел на исходные. Хивинские лучники успели огрызнуться, тяжелые мокрые стрелы свалили с десяток русских, но для защитников Хивы этот огневой шквал стал настоящей катастрофой, выкосившей целые ряды.
Главную опасность таил рывок правого вражеского фланга. Там степняки, взметая грязь, бросились на прорыв. Но напоролись на глухую оборону. Рогатки, редкие, из-за почти что отсутствия дерева, и сделанные из того, что было разобрано в незащищенной части Хивы, занятой русскими, и шанцы, рвы, сломали конный порыв.
Лошади с диким ржанием бились грудью о заостренные колья и скользили у обрывов рва, часто скатываясь вниз, без возможности выкарабкаться. В этот момент заговорили двадцать штуцерников.
Снайперы, как их назвали бы в будущем, с нарезными стволами били новыми пулями, хладнокровно, сквозь дождь, выцеливая командиров. Загрохотали гладкоствольные фузеи. Жирную точку поставили мортирки, гулко выплюнув в смешавшуюся конницу чугунные гранаты. Взрывы подняли в воздух фонтаны грязи, разорванной плоти и лошадиных внутренностей.
Полководец Вали-Ахмад смотрел на эту бойню, и дождевая вода на его лице смешивалась с брызгами чужой крови. Он вскинул взгляд на каменно-глинобитные стены, за которыми возвышался дворец. Он не хотел этой войны. Воин до мозга костей, он презирал вероломство своего хана, нарушившего священный харам и предательски убившего русского посла Бековича за гостевым столом. Да, неверных можно обманывать. Но это лишь оправдание, а позор все равно оставался. Вали-Ахмад предпочитал честную сталь, а не подлый яд.
Осознание пришло быстро. В этой короткой, захлебнувшейся в грязи стычке хивинцы потеряли убитыми, покалеченными и спешенными около тысячи всадников. Русские — едва ли десяток. Дальнейшая резня теряла всякий смысл. Бросать большинство на это стальное меньшинство было изощренным самоубийством.
Вали-Ахмад сжал поводья. Гортанные команды полетели вдоль рядов, и над залитым кровью полем тревожно запели рожки. Хива трубила отход.
— Ба-бах! — выстрелили две крепостные пушки.
Так… лишь показали, что они не декорация. Хотя, скорее, для опытного взгляда прошедшего не один десяток битв, Меншикова, эффект был с точностью наоборот. Он понял, что стрелять не умеют, что сами хивинцы боятся орудий.
Защитники толпились, протискиваясь в, как оказалось, узкие ворота. Толкали друг-друга. Порой кто-то из воинов вылетал в толчее из седла и тогда участь его была незавидной — оказаться растоптанным, или настолько плотно прижатым со всех сторон, что задохнуться.
Приказ их военачальникам был ясен: лишь попробовать русских на зуб, а не ломать челюсти в смертельной схватке. Вот только исполнение из-за страха, прежде всего от «железного дождя» сверху, было никакое. Паника, хаос, толкучка, по которой еще и били штуцерники, без права на промах.
Спустя два часа Александр Данилович Меншиков сидел за походным столом под брезентовым навесом. Дождь поутих, но с провисшей ткани тяжело, с мерным стуком срывались мутные капли. Светлейший слушал доклад адъютанта, мрачно глядя на раскисшую степь. Часть лошадей, увязнув в тяжелой глине во время маневров, покалечила ноги. Это беспокоило. А то, что вражеская кавалерия в этой грязи переломала себе хребет еще сильнее, Меншикова ничуть не утешало. В степи конь — это жизнь.
— Парламентеры, — буднично, без малейшего надрыва или удивления доложил подошедший офицер. — Изволите ли принять? И как? На колени поставить, раздеть…
— Ну, проводите их ко мне. И чего их раздевать. Мне баб лепей смотреть нагими, а не этих, — мягко, словно прося подать к чаю пряник, отозвался командующий и еще усмехнулся своей шутке.
Он даже бровью не повел, когда пред его ясные очи предстал утренний переговорщик. Только теперь былая спесь с хивинца слетела без следа. Под намокшим богатым халатом пряталась дрожь, в глазах плескался нескрываемый, животный страх. Они шли на легкую разминку, а получили свинцовую мясорубку.
  
— Ну что? Повоевали? Убедились, что я не вру и могу убить каждого? Говорить станем, или продолжим биться? — Меншиков криво усмехнулся, тяжело опираясь на столешницу. — Мы только порох разогрели, а вы уже за стены попрятались. Не тесно вам там? Город-то большой, спору нет, но чтобы вместить столько перепуганных лошадей и воинов… Впрочем, я изрядно проредил число ваших всадников.