Добить льва (СИ)

Девиер, всё еще замерев в почтительном полупоклоне, осторожно поинтересовался:
— А что изволите приказать в отношении Екатерины Алексеевны?
Я поморщился. Одно лишь упоминание бывшей жены сейчас вызывало только глухое раздражение.
— Да пусть она тихо доживает свои дни в Стрельне, под надежной охраной. Она уже не императрица. Тот доказанный факт, что она напрямую участвовала в заговоре против меня, перечеркивает всё. И по этой же самой причине можно смело считать наш с ней венчанный брак политически и юридически ничтожным, — я устало, но решительно развел руками, закрывая эту тему навсегда.
  
Антон Мануилович понятливо кивнул и, продемонстрировав чудеса такта, бесшумно выскользнул за дверь, оставив нас наедине.
А Маша… Мария Дмитриевна так и осталась стоять у порога, только растерянно хлопая своими огромными, темными глазами.
Ну да, вот такой я, наверное, сухарь. Отнюдь не трепетный романтик. Предлагать любимой женщине замужество не в лунном свете, шепча нежные слова, а вот так: буднично отдавая приказ главе тайной канцелярии проанализировать политическую обстановку и просчитать, как оно всё сложится, случись княжне Кантемир стать моей женой. Сухо, прагматично, как военный устав.
Она судорожно вздохнула, тонкие пальцы нервно скомкали шелковую ткань платья.
— Ваше Императорское Величество… — голос ее дрогнул, но тут же налился неожиданной, звенящей твердостью. — Но вы… вы ведь даже не спросили меня.
Она смотрела на меня в упор, явно растерявшись от безжалостного напора государственной машины, которая только что неуклюже проехалась по женским чувствам. Но природная гордость княжны брала свое.
Я опешил. Самодержец Всероссийский, привыкший, что его слово — закон для миллионов, вдруг почувствовал себя провинившимся мальчишкой.
— А ты… разве не согласна? — искренне удивился я, даже подавшись вперед в кресле.
Повисла тяжелая, густая тишина.
— Нет, — глядя мне прямо в глаза, тихо, но непреклонно ответила она.
  
Глава 7
 
Петербург.
29 сентября 1725 года.
— Это никуда не годится! — в ярости кричал я, с треском разрывая плотные листы пробных ассигнаций и швыряя обрывки на сукно массивного дубового стола. — Что это за бумага, чёрт вас дери⁈ Что за расплывшиеся чернила⁈ А оттиск? Стыдоба, а не деньги!
Я потер испачканные сажей и краской подушечки пальцев. Перспектива ввести в оборот удобные бумажные деньги, о которых я так мечтал, с каждой такой демонстрацией казалась мне всё более и более отдалённой. И не потому, что экономика не готова, как раз тут все ровно. А исключительно из-за технической стороны дела.
В казне случились и первые поступления серебра с Демидовских приисков. Золото с Урала пришло, и не мало. Может, сработала ревизия? Как тайная, от Тайной канцелярии, подставные специалисты из иностранцев, завербованные Девиером, так и очевидная, официальная. Но золото и серебро с Урала у нас есть. По весне я рассчитываю получить презренный металл с Миасса.
Но бумаги нет, чернил нет…
— Что ты на это скажешь, Посошков? — я тяжело оперся кулаками о столешницу, сверля взглядом нашего выдающегося экономиста.
Иван Тихонович, одетый в строгий, темный камзол, почтительно склонил голову.
— Потому ты в почти черном камзоле, что словно на похорона приехал? Хоронить проект бумажных ассигнаций?
— Нет, ваше величество. Мы найдем возможность поправить, улучшить, — сказал он.
— Правильно, ибо нет нерешаемых задач! — сказал я, похлопав по плечу своего министра экономики.
Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, выражало прагматичную покорность. Но и усталость. Не привык старик в таком режиме работать. Да никто не привык, что я спрашиваю каждую неделю за проделанную работу и составляю им план на следующие семь дней. Да и возраст. Но он учит Скорняка Петьку. И я его учу. И еще есть парнишка смышленый. Так что смена будет. А там и университетские подоспеют.
— Ваше Императорское Величество, вы совершенно правы-с. С такой дрянной бумагой нам никак не справиться с тем, чтобы заставить торговых людей расплачиваться ими. Не поверят-с. За фальшивку сочтут.
Зная наперёд мировую историю денег, я предполагал несколько иной эффект. Я прекрасно помнил, что сразу при введении бумажных денег в оборот они пользовались бешеной популярностью из-за удобства транспортировки и порой даже стоили больше, чем полновесные серебряные или золотые монеты. Удивительный экономический феномен! Но длился он ровно до того момента, пока жадные правительства не начинали закрывать все бюджетные дыры при помощи безудержной работы печатного станка. Чтобы постараться сохранить баланс, мне предстояло ювелирно работать над устойчивостью курса бумажных денег. Но как это сделать, если сама основа рассыпается в руках?
— Всё, остаётся только ждать, когда прибудут мастера из Северной Италии. Может быть, хоть у них что-то получится, — в раздражении бросил я, окончательно выбраковывая всю партию ассигнаций, которые мне предоставляли уже в пятом или шестом виде.
Я взял один из уцелевших листов, поднес его к свету, падающему из высоких свинцовых окон.
— Да, тиснение тут есть. Гербовая печать — тоже. С ними еще ладно, допустимо, хотя можно и лучше. Но водяные знаки у нас решительно не получаются! А ведь я доподлинно знаю, что в Северной Италии их ставят уже больше века! Так что попробуем всё же сперва сделать надежные деньги. Такие, чтобы они при первом же обращении в потных купеческих руках не рассыпались на волокна, да чернила чтобы не смазывались. А уж потом будем вводить их в оборот по всей империи.
Я тяжело вздохнул, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. Настроение было ни к черту.
— Все свободны! — резко бросил я, отворачиваясь к окну. — И готовим трехмесячные отчеты по работе министерств. Бестужев, поторопи всех министров. Не будет на следующей седмице, не будет у меня этих министров.
Стоявшие у дверей вице-канцлер и министр экономики удивлённо переглянулись. Слишком легко сегодня они отделались. Никто по мордасам не отхватил, красного словца я не задвинул, по матушке не послал. Словно бы и не совещание по экономике было, а дружеская посиделка.
Послышался легкий шелест дорогого сукна и шелка — они не привыкли к тому, чтобы государственные совещания у Императора заканчивались так быстро и обрывисто. Но спорить не посмели. Отвесив глубокие поклоны, сановники бесшумно попятились к выходу и скрылись за тяжелыми резными дверями.
Как прикажете заниматься государственными делами, мануфактурами и бюджетом, если в голове, словно заевшая пластинка, крутится только одно?
«Нет. Вот так я не хочу быть твоей женой. Лучше быть в рабах постельных, кукушкой ночной… Но если уж женой, то по любви, а не по принуждению! И не буду… не буду…»
Эти слова прозвучали с прекрасных уст Марии Дмитриевны еще вчера, но до сих пор жгли меня каленым железом. И для меня, признаться, это было сущим ударом. Ударом под дых. Таким, который сейчас я никак не мог пережить в себе, чтобы не сорваться и не пойти объясняться снова.
— Ну тогда и ступай прочь! — в сердцах выкрикнул я ей тогда, ударив кулаком по стене.
А что ещё я мог ответить? Я чувствовал, как впервые меня в этом теле и в этом высочайшем статусе если не унизили, то нагло пошли поперёк моей воли. А ведь я тоже человек. И, чего уж греха таить, я тоже упиваюсь этой безграничной властью монарха, стараясь только лишь не забывать о том, что эту самую власть нужно еще и постоянно подтверждать жесткими действиями.
  
Свою строптивую женщину я вчера прогнал прочь из покоев. Но от этого мыслей о ней стало только больше. Как тут поступить? Кардинально рубить сплеча, по принципу «с глаз долой — из сердца вон»? Отправить Марию куда-нибудь подальше, в дальнее имение или монастырь, чтобы и соблазна у меня не появлялось бросить все государственные дела и поехать вслед за ней?