Добить льва (СИ)

— Я вызвал тебя, Антон Мануилович, потому что вот о чем думаю… Цесарцы, то бишь Габсбурги, нам сейчас крайне нужны. И мы обязаны досконально знать, что они готовят, и с чем именно пожаловал в Петербург новый австрийский посланник. Я держу его в приемных, всё ещё никак не даю аудиенции только потому, что ты до сих пор не предоставил мне точных сведений! Или хотя бы железно обоснованных предположений: с чем они приехали? Где та малая уступка, на которую они легко согласятся, и где то большое, главное, чего они будут стараться от нас добиться? — голос мой лязгнул металлом. — Тут ты плохо сработал. Напои австрийцев, прослушай их, девок подсунь. Работай! Результат мне нужен, России нужен.
  
Девиер заметно насупился. В тусклом свете свечей мне на какой-то миг показалось, что грозный начальник тайной полиции способен прямо сейчас расплакаться от обиды. В последнее время у него появилась странная, почти болезненная черта: любая критика, прозвучавшая из моих уст, воспринималась им не просто остро, а с надрывом. Словно он — прилежный мальчик, который днями и ночами зубрит уроки, до блеска убирает свою комнату и лезет из кожи вон, лишь бы строгий родитель похвалил его. А родитель берет и сходу находит, за что жестко отчитать.
Разумеется, нигде и никогда больше, ни с кем из придворных, подобных эмоций Антон Мануилович не проявлял. Напротив, за пределами моего кабинета он славился исключительной, ледяной принципиальностью, жесткостью, а для многих — и откровенной жестокостью. Хотя я, по правде сказать, в чрезмерной жестокости уличить его не мог.
Пытки? Ну так пытают сейчас все, повсеместно и в любой «цивилизованной» европейской стране. Век такой. К тому же, сам факт того, что в застенках Девиера могут вздернуть на дыбу и сделают это профессионально, часто побуждает людей говорить без всякого физического принуждения. Они сами выкладывают всё то, чего от них добивались бы каленым железом. Этот страх работает как лучшая профилактика государственных преступлений. Люди до дрожи в коленках боятся сделать что-либо дурное против короны, только бы не попасть в подвалы к Девиеру — «жестокому жиду», как вполголоса, за спиной, мило именуют его некоторые мои верноподданные сановники.
Я смягчил тон, переходя к сути:
— Работаем, Антон Мануилович, над тем, чтобы сорвать тайные поставки вооружения от французов туркам. Жду от тебя предложений: как именно ты будешь это делать. Включай голову. Можешь с кем-то посоветоваться из своих людей, но втемную — не называя ни конкретных государств, ни направлений. Просто обрисуй им задачу в общих чертах, пусть ищут решения.
— Уже, ваше величество. Люди при Людовике есть, доложу позже, когда сведения первые придут. Не более месяца, ваше величество.
Я постучал пальцем по столешнице, чеканя слова:
— Это хорошо. Но именно Людовик сейчас будет и в Польше и в Швеции и у турок супротив нас. Деньги на Францию у тебя есть, полмиллиона. В карман ты себе не положишь, я это знаю, и другим украсть не дашь. Этого бюджета с лихвой хватит, чтобы с потрохами купить хоть первых министров короля Людовика, а уж тем более — его жадных до сверкающего сорок-любовниц. Действовать нужно тонко, ни в коем случае не выдавая прямой интерес России. Работай через подставных лиц. А лучше всего — проворачивай всё втемную и спихивай подозрения за срыв поставок на Пруссию или ту же Австрию.
То, что большая европейская политическая игра уже началась, и я стал тем, кто сделал на этой шахматной доске первые, самые дерзкие ходы — неоспоримый факт. Настоящая война ведется ведь не только на залитом кровью поле боя. Величайшие войны выигрываются в тиши кабинетов, задолго до того момента, как они вступают в острую, свинцовую фазу. И вот эту, самую главную, предварительную победу должен одержать не фельдмаршал Ласси, не князь Голицын и никто другой из прославленных русских полководцев.
— Эту победу, Антон Мануилович, должен одержать ты, — жестко, с нажимом произнес я и тяжело ударил кулаком по столешнице небольшого круглого столика, разделявшего наши кресла. Дерево под кулаком жалобно скрипнуло. — Победи в ней! И постарайся при этом положить в землю как можно меньше наших людей, солдат твоей невидимой войны. Посоветуйся еще с Иваном Неплюевым. Он как раз приехал на свадьбу моей дочери. За время службы в Европе у него получилось сплести вполне сносную шпионскую сеть, которая работает не хуже, а пожалуй, даже тоньше и справнее, чем это в свое время вышло у барона Шафирова.
— Знаю о том, Ваше Величество. Трое высокопоставленных осведомителей Шафирова и Неплюева — это одни и те же люди. Получали деньги от обоих, — тонко улыбнулся Девиер, явно гордясь абсолютной осведомленностью своего ведомства.
— А мне, Антон Мануилович, не сильно смешно, — ледяным тоном осадил я его, и улыбка моментально сползла с лица генерала. — Что же это получается? Какие-то ушлые иностранные осведомители могут внаглую обкручивать вокруг пальца русских тайных резидентов, получая щедрую плату из двух рук сразу? Быть такого впредь не должно. Сделай так, чтобы агенты боялись играть с нами в такие игры. Но… — я тяжело вздохнул, немного смягчаясь, — с другой стороны, лучше получать точные сведения, пусть даже с двойной переплатой, чем не получать их вовсе. Владеть информацией — значит владеть миром. Терять стратегическую инициативу и колоссальные деньги из-за элементарного незнания обойдется империи куда дороже.
В массивную дубовую дверь снова постучались — мягко, но настойчиво.
— Ни минуты не дают спокойно заниматься делами империи, — искренне, без капли раздражения улыбнулся я. Почему-то я был почти уверен в том, кто именно стоит сейчас за дверью.
Створка приоткрылась, и на пороге появилась княжна Мария Дмитриевна Кантемир.
— Ваше Императорское Величество, вас все ожидают. Не будет ли вам угодно выйти к гостям? А если вы сейчас не можете этого сделать, дозвольте, я передам ваши распоряжения камергерам, — произнесла она грудным, спокойным голосом, церемониально поклонившись и почтительно опустив темноволосую голову перед императором.
Я неотрывно смотрел на нее, любуясь профилем, но обратился к замершему в кресле главе Тайной канцелярии:
— Господин Девиер, скажите мне как на духу: все ли придворные знают о моей связи с Марией Дмитриевной?
— Так точно, Ваше Величество. Политических тайн из этого давно никто не делает. Но если будет угодно, то можно особо сомневающимся ненавязчиво напомнить, как именно обстоят дела, — быстро, с полуслова уловил мою мысль Антон Мануилович, в очередной раз доказывая, что совсем не зря ест свой хлеб на посту главы тайной канцелярии.
— Вот и составьте для меня подробный аналитический отчет, — я сделал короткую паузу, бросив взгляд на вздрогнувшую Марию. — Изучите мнения. Как отнесутся в обществе, при дворах и в посольствах, если Мария Дмитриевна станет моей законной женой?
Услышав это, Девиер тут же подскочил как ужаленный и обозначил глубокий, почти подобострастный поклон теперь уже лично княжне Кантемир.
Возможно, старый лис поторопился с выводами. Делать ее полноправной Императрицей и соправительницей я не собирался — суровые государственные интересы не терпят подобной романтики. Но при этом я твердо хотел, чтобы она стала моей венчанной женой. Пусть и морганатической.
Просто всё это нынешнее положение вещей было в корне неправильным и тяготило меня. Тем более сейчас, когда я железной рукой пытаюсь насаждать распущенному русскому дворянству относительно правильные, здоровые семейные ценности. Как я могу требовать от них морали, если сам вынужден, словно нашкодивший юнкер, жаться по темным углам дворца? Заставлять ее крадучись приходить ко мне по ночам, таясь, чтобы никто из стражи или челяди не заметил?
  
Какое нелепое лицемерие. Заметили уже абсолютно все. Наверное, даже последние конюхи на конюшенном дворе шепотом судачат о том, что государь нашел себе новую фаворитку. А вернее сказать — долюбливает ту прекрасную женщину, которую не успел долюбить в прошлой жизни.