Мистер Декабрь (ЛП)

— Неважно, не в этом дело. Я не могу просто оставить его здесь.
— Разве у Слик Рика нет дворецкого или еще кого-нибудь? Спроси его.
Я сто раз говорила ей не называть его так, но, как обычно, у Бет память как у золотой рыбки. В один прекрасный день я назову его так в лицо, и мама меня убьет на вполне законных основаниях.
— У него нет дворецкого, есть только я и грязный Санта.
  
— Боже, я уверена, он был бы таким грязным... такое тело...
— Бет, давай! Мне нужна твоя помощь.
Она вздыхает.
— Послать фотографию маме? Она наверняка знает?
Я обдумываю это с минуту. Мне не очень хочется, но лучшей идеи у меня нет, а если он действительно убийца, то может проснуться в любую секунду и разрубить меня на мелкие кусочки.
Я отправляю ту же фотографию маме, и через несколько секунд мой телефон гудит от ее ответа.
Мама: Рик хочет знать, какого черта Лука делает на его диване, и куда делась его одежда?
Ну, это ответ на мой вопрос.
— Это он, — говорю я Бет. — Фух.
— Хорошо, теперь пощупай его, сделай для меня еще несколько снимков и ложись спать.
— Я никогда не была так рада, что тебя здесь нет, — говорю я.
— О, бууу! — она дуется. — Ты никогда не позволяла мне веселиться.
— Мне пора, Би.
— Еще как пора. — Она хихикает. — Не делай ничего такого, чего не сделала бы я.
Я закатываю глаза и заканчиваю разговор.
Лука ворочается на диване, и рукой потирает голый торс. Я в полном трансе наблюдаю за тем, как его длинные пальцы перебирают все рельефные точки на груди, а затем спускаются ниже, к поясу его шорт.
Я выбегаю из комнаты так быстро, как только могут выдержать мои ноги.
Я могу сказать: «Бет — нет!», но на самом деле мои пальцы умирают от желания исследовать все это натренированное золотистое тело.
Мне нужно взять себя в руки.
Он — мой сводный брат, ради всего святого.
Неважно, насколько шуточным мне кажется этот скоропалительный брак между нашими родителями, это не меняет того факта, что я практически родственница этого богоподобного мужчины на диване, а это значит, что он полностью и абсолютно недосягаем.
Я просыпаюсь от звука музыки, доносящейся снизу; она настолько громкая, что я чувствую, как басы вибрируют по полу.
Я открываю глаза и смотрю на часы: всего семь утра.
Ради всего святого. Парень был в стельку пьян прошлой ночью, не знаю, какого черта он уже встал.
Я накидываю халат и убеждаюсь, что на этот раз прикрыта, после чего проверяю свое отражение в зеркале.
Не знаю, почему меня волнует, как я выгляжу, но вот я здесь, пальцами зачесываю свои вышедшие из-под контроля волосы в пучок и вытираю под глазами остатки туши, прежде чем спуститься по лестнице.
В гостиной звучит музыка — какая-то песня, которую я не узнаю, но от которой сразу же хочется трясти задницей и крутить бедрами.
У стриптизера хороший вкус.
Я чувствую запах готовящегося бекона; должно быть, он на кухне.
Я пробираюсь через гостиную мимо дивана, на котором все еще лежит его шапка Санта-Клауса, и заглядываю за угол, чтобы попытаться его заметить.
Вот черт.
Я глубоко сглатываю, чтобы не захлебнуться слюной.
Он там, внутри. Каждый дюйм этого прекрасного тела прямо передо мной, пока он танцует перед плитой, его бедра крутятся и вращаются самым восхитительным образом.
Бекон пахнет замечательно, но этот парень выглядит достаточно хорошо, чтобы его съесть.
— Сладкий малыш Иисус, — шепчу я.
На нем только обтягивающие серые трусы-боксеры, и я даже не могу смириться с тем, насколько сексуальна его спина.
Он напевает слова песни, пока готовит.
Я отступаю за стену и прислоняюсь к ней, чтобы перевести дух.
Это нехорошо.
Я не готова иметь дело с парнем, который так выглядит, и уж точно не с тем, чей отец только что женился на моей маме, и определенно не так рано. Я даже не выпила свой утренний кофе.
Мне нужно взять себя в руки.
Конечно, он симпатичный парень — просто чертовски сексуальный — но всего лишь парень.
Я могу справиться с тем, что он горяч. И могу быть крутой.
Я даю себе волю, делаю десять глубоких вдохов и иду на кухню, словно не замечая каждого толчка тугой попки моего сводного брата.
— Ты рано встал, — кричу я через музыку.
Он поворачивается, на его губах уже играет ухмылка, когда он оценивает меня через свое широкое плечо.
— Так-так-так, малолетка, а то я уже начал сомневаться, не приснилась ли ты мне.
Я пересекаю комнату, стараясь держаться на расстоянии, и занимаю место у барной стойки.
Он берет пульт, убавляет громкость музыки и прислоняется к стойке, глядя на меня с выражением, которое заставляет нервничать.
Он скрещивает руки на груди, и я не могу удержаться, чтобы не проследить взглядом за этим движением до самого пояса его боксеров.
Я бы подумала, что и этот пресс мне приснился, если бы не фотография на моем телефоне, на которую я бросаю взгляд по меньшей мере полдюжины раз с тех пор, как сделала ее.
— Глаза здесь, наверху.
Я бросаю в него кинжалы, когда встречаюсь с этими интенсивными голубыми глазами, которые только дополняют идеальный пакет, который он предлагает.
— Если ты не хочешь, чтобы люди смотрели, может, тебе стоит время от времени надевать какую-нибудь одежду, — говорю я, надеясь, что звучу так же безучастно, как и хотела бы.
Он хихикает, его рот растягивается в широкую, легкую ухмылку.
— На этот раз я позволю тебе получить шоу бесплатно. Семейная скидка и все такое.
Он усмехается над моим недоуменным выражением лица и возвращается к своей сковороде.
— Ты ешь бекон, малолетка?
— Какого черта ты меня так называешь? — возражаю я.
Он оглядывается на меня и вздергивает бровь.
— По-моему, это вполне объяснимо, не так ли?
— Да, если бы мне было пятнадцать лет, это было бы вполне логично.
— В семнадцать все еще имеет смысл, милая.
Его покровительственный тон раздражает меня. Я знаю, что выгляжу молодо, как и моя мама. Она говорит, что это благословение — выглядеть на годы моложе своих лет, но, когда ты действительно молод, это чертово проклятие.
— Мне двадцать три, придурок. Так что хватит нести чушь про детей.
— Хрень собачья.
— Хочешь посмотреть мое удостоверение личности? — я замолкаю, с каждой минутой все больше и больше раздражаясь на этого парня.
Когда я вошла сюда, он был раскаленным сексом на палочке, но сейчас... сейчас он все больше и больше начинает казаться мне занозой в заднице.
Он снимает сковороду с огня и несет ее ко мне, ставя на доску на столешнице.
— Двадцать три... ни фига себе! — он хихикает, развлекаясь.
— Знаешь, ты чертовски груб.
— То, чего мне не хватает в манерах, я компенсирую хорошей внешностью, не так ли, малолетка?
Он издевается надо мной, мы оба это знаем. Он пытается поддеть меня, но я не просто тупая девчонка, которую он встретил в стрип-клубе. Если он хочет играть в игры, мы будем играть.
— Правильно. Ты чертовски горяч, — говорю я ему беззаботно, не давая понять, что последние несколько часов я была одержима тем, как он выглядит.
Он удивленно молчит в течение нескольких секунд, а затем громко смеется, словно я только что рассказала ему самую смешную шутку, которую он когда-либо слышал.
Он приходит в ярость. Я едва удерживаю себя в руках, чтобы не топнуть ногой и не высунуть язык.
— Где мой папа? — спрашивает он.
— На улице.
— С мамой?
Я киваю.
— Она такая же сексуальная, как ты? — спрашивает он, беря со сковороды кусок бекона и отправляя его в рот.
— Не надо.
Он хмурится.
— Что не надо?
  
— Не называй меня сексуальной. Ты даже не спросил моего имени, а уже бесстыдно пристаешь ко мне? Просто класс.
Он ухмыляется.
— Ладно, как тебя зовут?
Я сужаю глаза, ненавидя его наглый, высокомерный вид, и в то же время злясь на себя за то, что жажду его больше.