Скрытые шрамы (ЛП)

Я скрежещу зубами. Он такой чертов манипулятор. То, что я единственный сын, который все еще разговаривает с ним, означает, что я стал посредником. Майлз был им, пока наш отец не надул отца Стеллы в финансовом плане. Чейз, Лиам и Кай - остальные мои братья - поклялись прекратить общение, когда стали взрослыми, и, честно говоря, я их не виню. Теперь, когда он умирает, он считает, что у него есть право пробраться обратно в их жизнь, несмотря на то что у них есть очень четкие и веские причины для разрыва. Я был слишком мал, чтобы осознать все те пагубные вещи, которые происходили в замке Рейвэдж, к тому же я переехал к Лейле и Скотту в четырнадцать лет. К тому моменту моя мать и братья уже взяли на себя труд оградить меня от всего худшего, что произошло за прошедшие годы.
  
Я часто подумывала о том, чтобы разорвать с ним связь, чтобы поддержать братьев, но потом он заболел, и чувство вины за младшего ребенка взяло верх, так что вот мы и встретились.
— Уверен, о Беатрикс позаботятся, — отвечаю я, говоря о дочери Майлза и Стеллы и его единственном внуке. — У нее есть четыре заботливых дяди, включая меня самого, и множество тетушек.
Кроме того, наша мать позаботилась о том, чтобы мы с братьями имели доступ к своим трастовым фондам, прежде чем покинуть его. Никто из нас не был заинтересован в его богатстве - искусстве и машинах, которые он хотел оставить нам после смерти. Мы были более чем финансово независимы от него на протяжении почти двух десятилетий. Это было лишь оправданием, огромным чувством вины со стороны отца, который никогда не заботился о нас и не ставил наши интересы превыше всего.
— А что насчет тебя? Ты уже нашел подходящую жену или все еще вожделеешь к дочери Скотта?
— Это не твое дело.
— Конечно, касается. Я был таким же с твоей матерью, заметь. Она сопротивлялась мне годами, пока я наконец не измотал ее.
Хлеб, который я жевал, превратился в свинец в моем желудке. Как и многое другое, связанное с моими родителями и моим детством, я не знал этого об их отношениях. Я был мал, когда начались проблемы, и мои старшие братья защищали меня почти от всего, что происходило.
— А потом она тебя бросила, — добавляю я, желая донести до него эту мысль.
— Конечно, бросила. Я никогда не позволял ей дышать. Я никогда не позволял ей жить своей жизнью. Я всегда следил за ней. Я был одержим ею. Несмотря на то, что она бросила меня ради другого, и даже несмотря на то, что она ушла, я всегда буду любить ее. — Он замолкает на несколько секунд, пока мое сердце колотится. Лейла смеется над тем, что говорит ее придурочный кавалер в другом конце комнаты, а затем мой отец говорит нечто такое, от чего моя кровь становится ледяной. — Ты напоминаешь мне самого себя. Бунтаря. Решительного. Делового. Ты же не можешь сказать, что это совпадение, что твоя мать тоже была балериной...
— Точно. Ну, папа, до свидания.
Я нажимаю кнопку завершения разговора, прежде чем он успевает сказать еще хоть слово, и пару раз сглатываю, чтобы подавить желчь.
 Я никогда не позволял ей дышать. Я никогда не позволял ей жить своей жизнью. Я всегда следил за ней. Я был одержим ею. 
Я с трудом дышу, глядя на Лейлу через весь ресторан. Зажмурив глаза, я провожу рукой по лицу. Почему он всегда нервирует меня и знает, что сказать, чтобы заставить меня усомниться во всем, что я когда-либо делала?
Семь лет назад, когда Лейла сказала мне, что больше не хочет меня видеть, было легко не принимать ее слова близко к сердцу. Мы по-прежнему жили под одной крышей, и, несмотря на то что вскоре после нашей ссоры она переехала, я все еще регулярно видел ее в доме Скотта. Мы устраивали ужины и семейные торжества, и мои братья всегда старались вовлечь сводную сестру во все важные дела, несмотря на то что почти не знали ее. Когда наша мать снова вышла замуж, я был единственным, кто еще жил дома, поэтому мы стали самыми близкими.
Когда Лейла начала танцевать в Лос-Анджелесском балете, а затем в Pacific Ballet Company, я использовал это как предлог, чтобы поддерживать ее издалека. Но по мере того как мое пьянство становилось все хуже, это превратилось в нездоровую одержимость. Она отдалилась - начала встречаться, перестала ходить к Скотту, когда я там был, и вообще перестала со мной разговаривать. Она купила дом в Лос-Фелисе, на соседней улице со Скоттом, и наши жизни перестали так часто пересекаться.
 Я пытался переехать. 
 Я пытался держаться подальше от семейных мероприятий, на которых, как я знал, она будет присутствовать. 
Я пытался *в течение многих лет * сделать все возможное, чтобы остаться в стороне.
Но у меня ничего не получалось.
Я чувствовал, что не могу дышать, и мне нужен был способ быть рядом с ней.
А теперь мне плевать, что я слишком одержим.
 Потому что она моя. 
Проходит минута, прежде чем я осознаю, что официант уже несколько секунд задает мне вопрос.
— ...стейк? А может быть, вы хотите попробовать одно из наших фирменных блюд? Мидии - новинка в меню, а баранина подается с кускусом и маринованными баклажанами...
Ее слова влетают и вылетают из моих ушей, а мои глаза находят затылок Лейлы.
— Я буду мидии. Спасибо.
Она кивает и улыбается. — Хотите оставить меню?
— Да, пожалуйста.
Следующий час проходит в том, что я медленно ем свои мидии, а Лейла, к моему восторгу, ест то же блюдо, что и я. Ее спутник не умолкает все это время, и когда я вижу, как официант возвращается и спрашивает их о десерте, он качает головой.
У Лейлы едва заметно опускается позвоночник, а когда я снова опускаю взгляд в меню, то вижу торт «Blackout», поданный со свежим клубничным мороженым.
Ухмыляясь, я строю глазки официантке и, когда она подходит, прошу ее прислать торт с дополнительным мороженым к их столику.
Как и в прошлый раз, я держу меню перед лицом, когда подавальщица приносит торт к их столику, зная, что вероятность того, что она догадается о моем присутствии, гораздо выше. Особенно теперь, когда ей принесли два разных блюда, которые она не заказывала.
Когда я опускаю меню, Лейла жадно ест торт и мороженое, пока ее спутник говорит и говорит еще. В перерывах между укусами она пытается спрятать зевоту за рукой. Она также тратит три минуты на осмотр своей ложки. Он, конечно, не замечает.
 Чертов ублюдок. 
Она, наверное, мечтает оказаться дома, читая книгу и прижимаясь к своему коту.
Не думая, я достаю телефон и пишу ей сообщение.
У меня защемило в груди, когда я понял, что в последний раз мы переписывались два года назад, когда Скотт попал в больницу с подозрением на инсульт. В итоге с ним все было в порядке, но мы с Лейлой поддерживали сердечные отношения, согласовывая, когда и на какое время навещать его в больнице. Тысячи раз мне хотелось написать ей.
 Черт, как же я по ней скучаю. 
Последние несколько лет было больно осознавать, что я не могу поговорить с человеком, которого считала своим лучшим другом. Не разговаривать с ней - это неестественно, как острое чувство потери. До того рокового прослушивания семь лет назад мы постоянно созванивались и переписывались.
Не проходит и дня, чтобы я не думала о том, чтобы написать ей.
Не думаю, что она понимает, как отчаянно я в ней нуждаюсь. Не знаю точно, почему мне кажется, что именно сегодня нужно нарушить молчание, но что-то в том, что я всю ночь наблюдал, как этот придурок разговаривает с ней, заставляет мой разум кружиться от ярости.
  Я заказал тебе дополнительную порцию.  
  
Как только я нажимаю кнопку «Отправить», я отодвигаю меню перед своим лицом и поворачиваю свое тело за балку, чтобы она не увидела меня, если только не посмотрит. Заглядывая в меню, я улыбаюсь, когда вижу, что она достает из сумочки телефон.
Моя улыбка расширяется, когда я вижу, как она замирает, как ее ноги мгновенно раздвигаются, словно ее обнаружили. Она быстро оглядывается по сторонам, наблюдая за тем, как ее спутник продолжает и продолжает, даже не замечая, что не обращает на нее внимания.