Пламя ада

– Тебе-то откуда знать? Ты за всю жизнь и на пять шагов от деревни не отошел.
– Не будь трусом, Томасиньо, – засмеялся другой мужчина. – Вербовщики пробудут в порту Ла-Корунья до начала декабря. Отправляйся на Антильские острова, а когда вернешься, твои родители смогут больше не работать.
Томасиньо встал, взял свой стакан орухо и отсел в дальний угол. Мауро промолчал, хотя ему не понравилось, как обошлись с юношей.
  
Мауро не мог разобраться в своих чувствах. Возможно, он испытывал разочарование от того, что не осмелился открыто противостоять Маругану. С тех пор как Мауро сходил к землевладельцу, он пытался убедить жителей объединиться и оказать сопротивление. Он был убежден, что тогда у Маругана не останется иного выбора, кроме как согласиться на переговоры и отказаться от произвола. Да, он сможет обойтись без одного работника – Мауро помнил, как легко Маруган застрелил корову, – но не без всех же. Однако люди боялись, и с кем бы Мауро ни разговаривал, все отказывались – не только противостоять Маругану, но даже говорить об этом. Да что там – даже собственный отец умолял его прекратить баламутить людей. В Суточао пустил корни страх, передаваемый из поколения в поколение. Хозяева деревни стали для остальных какими-то сверхлюдьми, местными божками, чьего гнева любой старался избежать.
Но в то же время люди осознавали свою трусость и вымещали гнев на самом беззащитном.
– А расскажи-ка Москейре, как ты повстречался со Святой Компанией.
Все засмеялись, а Томасиньо мрачно осушил свой стакан. Перемежая рассказ шутками, Мауро поведали о Святой Компании – шествии мертвых душ, что скитаются по галисийским землям в поисках тех, кто вскоре должен к ним присоединиться. Томасиньо был уверен, что скоро умрет и станет бродить по свету вместе со Святой Компанией.
– Мы будем скучать, когда Святая Компания приберет тебя к рукам!
Мауро понимал, что выпил слишком много. Опасаясь, что может не сдержаться, он ушел до того, как вечер закончился дракой. Закутавшись в меховую куртку, спасающую от пронизывающего холода, он направился к своему дому. Мадрид и Леонор казались ему такими далекими, а революция, о которой говорил Прим, – и вовсе чем-то недостижимым. Он прошел мимо кладбища, где центральное место занимал склеп семьи Маруган. Мир мертвых отражал мир живых. Приблизившись к своему дому, Мауро увидел мать: она стояла у забора и разговаривала с двумя гвардейцами. Отец вышел на крыльцо, но гвардейцы, оттолкнув его, зашли в дом. Ксурхо почувствовал, что Мауро где-то рядом, и резким движением велел ему уйти.
Кто мог его выдать? Раз гвардия появилась на пороге его дома, значит, они связали его с «сержантадой». Все знали, что для властей нет ничего важнее, чем поимка мятежников.
Мауро убежал и спрятался в ближайшей дубовой роще. С тяжелым сердцем он мысленно прощался с родной землей, с дорогами, в пыли которых так любил играть в детстве, с домом и родителями. Он знал, на что шел, когда решил присоединиться к Приму, и сам выбрал эту жизнь. Теперь ему суждено оставаться беглецом до тех пор, пока революция не победит и Бурбоны не будут изгнаны из страны.
Ноги сами вывели Мауро к воротам родового имения Маруган. Он прекрасно понимал, кто́ стоял за приходом гвардейцев, но вовсе не это знание побудило его обыскать ближайший амбар и найти среди инструментов серп. Мауро был убежден, что землевладелец должен заплатить за бедность его родителей. Маруган продолжит душить их, пока окончательно не сломит. Однажды он застрелит свинью, потом кур, а потом и вовсе решит избавиться от льняного поля: тогда у родителей Мауро не останется иного выбора, кроме как просить милостыню у соседей, у которых и самих почти ничего не осталось.
Комната, в которой Антон Маруган спал со своей женой, находилась в восточной половине дома. По утрам солнечные лучи, должно быть, проникают в нее через то самое окно, в которое Мауро смотрел сейчас на спящих супругов. Конечно, это не было решением всех проблем. Для этого требовалось ввести Прима в состав правительства и изменить баланс сил в стране. То, что собирался сделать Мауро, было всего лишь актом возмездия.
В спальне загорелась керосиновая лампа, и женщина вышла из комнаты. Движения Мауро перестали подчиняться рассудку: он чувствовал, что им овладела та ярость, которую он испытывал на улицах Мадрида, когда еще не знал, что восстание обернется провалом. Он разбил окно ударом локтя и так быстро проник в комнату, что Маруган не успел даже открыть глаза, не то что позвать на помощь. Мауро перерезал ему горло, бросил окровавленный серп на пол и выпрыгнул на улицу. Убегая, он слышал хрип Маругана, который хватал воздух губами, как рыба, выброшенная на берег. Затем раздался отчаянный женский крик: это жена Маругана вернулась в спальню и обнаружила бездыханное тело супруга. Эхо ее крика растворилось в ночной тишине Суточао.
Помимо легенды о Святой Компании, в этих краях были в ходу и другие, в том числе о лобисоме, человеке из Альяриса: поговаривали, будто безудержный гнев обратил его в волка. Покидая деревню, Мауро чувствовал, что с ним происходит нечто подобное. Внезапно он вспомнил о Леонор. Она была подобна лекарству, способному излечить его от любой болезни. Мысли о ней помогли ему сбросить маску существа, несущего смерть, и вновь стать студентом, который мечтает спасать жизни.
Для Мауро было загадкой, как женщина, которую он знал всего день, стала ему необходимой как воздух.
 
11
 
– Я переживаю, Леонор. Викунья как сквозь землю провалился. Мне было спокойнее, когда он слонялся по театру, – сказал Ардериус.
Уже больше двух недель Леонор пряталась в крошечной квартирке Мигеля Рамоса Карриона на улице Кохос, напротив скотобойни Матадеро. Ардериус вывел ее из театра-буфф до окончания представления, чтобы избежать встречи с полицией. Он написал записку, в которой просил принять Леонор в доме драматурга, и приказал извозчику отвезти ее. Сам Ардериус остался в театре, чтобы Викунья ничего не заподозрил. Полицейскому он сказал, что Леонор покинула театр из-за недомогания. Викунья явно ему не поверил, но вопросов задавать не стал.
В первую ночь Рамос Каррион уступил Леонор свою постель, а сам устроился в старом кресле. Однако Леонор почти всю ночь беспокойно ворочалась в постели. Крики животных, забиваемых в Матадеро, доносились до ее слуха и превращали сны в кошмары. Ей снилось, как она снова и снова падает с большой высоты. Ухватиться не за что, а внизу разверзлась темная бездна, похожая на раскрытую пасть зверя. Леонор просыпалась от страха и чувствовала себя беспомощной, как в те времена, когда жила со своей семьей. Она утратила контроль над своей жизнью и, ведомая неумолимой судьбой, мчалась навстречу своему будущему.
В свои восемнадцать Каррион был забавным, но странноватым юношей. Он заканчивал «Un sarao y una soirée», пьесу, которую заказал ему Ардериус, и нарочито низким голосом зачитывал Леонор отрывки, нелепо пританцовывая: «Наконец, сеньоры, я здесь, я пришел! Меня зовут Волосодёр, я парикмахер. Мне известно то, чего никто не знает. Я все вижу, всем интересуюсь, все знаю. Я – посыльный веселых интриг и любовных приключений!» Леонор видела: он старается изо всех сил, лишь бы отвлечь ее от мрачных мыслей. В сложившихся обстоятельствах она была совершенно беспомощна.
Леонор рассказала Ардериусу всю правду – о происшествии с солдатом на улице Эспехо, о помощи Мауро и о том, как он потом врачевал ее раны в доме Бенито Сентено. Она ничего не скрыла, ведь антрепренер рисковал жизнью, чтобы спасти ее, было бы несправедливым его обманывать. Ардериус навещал ее, рассказывал о Пили, обо всем, что они с Кандидо предпринимают, чтобы помочь Леонор. Они всячески старались использовать влияние плантатора.
  
– Этот мужчина в тебя влюблен. Нет такой двери, в которую бы он не постучался ради твоего спасения. Но, как я уже говорил, Нарваэсу сострадание неведомо. В правительстве твердо намерены избавиться от всех, кто связан с Примом, – сказал Ардериус.