Пламя ада

Я помнил Меченого. Половину его лица занимало фиолетовое родимое пятно, из-за которого он и получил прозвище.
В таверне становилось все жарче, и я обливался по́том, будто меня запихнули в печь. Во рту еще стоял металлический привкус бульона, который негритянка заставила нас выпить. Я живо представил себе, как юный Меченый сидит у постели зубодера и методично срезает полоски кожи, обнажая красную плоть и вены, высвобождая то, чем мы являемся на самом деле.
  
«Мне рассказали, что, когда тело старика обнаружили в пустом доме, на нем почти не осталось кожи, а пальцы и язык валялись рядом на полу. В открытых ранах пировали сонмы насекомых», – закончил свой рассказ мой собеседник.
Ощущение, будто я брел рядом с ним по преисподней, усилилось. Не знаю, в какой момент он ушел, – ром погасил мое сознание. Когда на следующее утро я проснулся, таверна была пуста. Креолка, которую я никогда прежде не видел, предложила вызвать экипаж, чтобы я мог вернуться домой.
Мне не следовало снова искать его компании. Я помнил знаки, которые Бардо заметил, поднявшись на борт «Санта Каталины»: сумрак, тишину, вонь. Однако, как и рыбак, я совершил ошибку, оставшись на борту, хотя все указывало на то, что мне следовало покинуть судно. Я должен был опрометью бежать с острова, но не сделал этого.
С той ночи действительность показала свое истинное лицо. Легенда о корабле под названием «Санта Каталина де Баракоа» будто ожила, и я оказался на его борту. То, что прежде казалось раем, постепенно перестало им быть. Я понял, что попал в ад и обречен.
 
9
 
Ардериус пригласил Леонор выпить горячего шоколада со знаменитыми королевскими абрикосовыми десертами в «Эль Риохано», кафе, которое Дамасо Маса, бывший придворный кондитер, открыл десять лет назад на улице Майор. Все знали, что Франсиско Ардериус не склонен к расточительству: каждый реал, покидавший его кошелек, обычно возвращался с двумя или тремя приятелями. В газете «Саинете» как-то раз даже напечатали стишок:
Удочку Ардериус
Забросил далеко,
Даже у скряги денежки
Он вытащит легко!
Поэтому Леонор удивилась, когда он начал расспрашивать ее о том, чего хотел тот полицейский в парке «Елисейские Поля».
– Это было недоразумение, – ответила Леонор. – Кандидо со всем разобрался на месте.
Две недели подряд Ардериус как попугай задавал ей одни и те же вопросы. Вот и на этот раз Леонор лишь улыбнулась, беззаботно взмахнула рукой и попыталась отшутиться: она-де надеялась, что шоколад в кондитерской означает поздравление с тем, что вскоре она станет настоящей актрисой – Рамос Каррион именно ее видит исполнительницей главной роли в пьесе, которую вот-вот закончит.
– Викунья без устали рыщет вокруг театра. У Серры хорошие связи в правительстве, но даже министр внутренних дел не сможет остановить Нарваэса, если всплывут какие-нибудь неопровержимые доказательства. В правительстве намерены наказать всех причастных к «сержантаде»… И этот полицейский с пятном на лице явно не из тех собак, которые бросают найденную кость.
– Однажды он устанет, Ардериус, у него нет никаких доказательств. Или ты хочешь сказать, что я похожа на убийцу?
На обратном пути на улицу Магдалены Леонор принялась сплетничать о посетителях кафе «Империал», чтобы отвлечь Ардериуса от невеселых мыслей. Она знала – антрепренер опасался и за театр, и за нее саму: мадридская труппа стала для него семьей, и он без колебаний вступился бы за любую танцовщицу, если бы потребовалось. Он любил своих девочек, которых многие называли проститутками. «Сурипанты – прекрасные создания, оклеветанные толпой. Это дочери, содержащие пожилых матерей, или молодые женщины, которые вынуждены зарабатывать на жизнь. Как и многие несчастные люди, они изо всех сил пытаются выбраться из нищеты», – так писал он в своем дневнике, который собирался опубликовать.
Близилось очередное выступление. Суета, царившая в гримерке, позволила Леонор отвлечься от тревоги, которую она постоянно чувствовала и пыталась скрыть от Ардериуса. Ей было не по себе от постоянных визитов Викуньи в театр.
Несколько дней назад, прогуливаясь по улице Сан-Франциско, Леонор свернула на улицу Сан-Буэнавентура и увидела Бенито Сентено. Он двигался не как раньше, словно перекатываясь, а плелся, тяжело опираясь на трость. На его лице были заметны следы побоев. Узнав Леонор, он склонил голову, словно кающийся грешник. Леонор почувствовала, что не держит на него зла: могла ли она требовать от него стойкости, если сама ею не обладала?
– Твой Кандидо в четвертом ряду у прохода, – сказала Пили.
Леонор с досадой кивнула и продолжила готовиться к выступлению, репетируя движения танца. Стоило ей оказаться на сцене, как тревожные мысли исчезали. Она с радостью растворялась в «suripanta, la suripanta, maca trunqui de somatén», танцевала и смеялась, поглядывая время от времени в зал. Кандидо получал столько же удовольствия, как и тогда, когда увидел представление впервые. В зале были и супружеские пары, и одинокие мужчины, которые по-страусиному вытягивали шеи, когда хористки выбегали на сцену.
Однако в тот вечер Леонор споткнулась на сцене, сбилась с ритма и отстала от остальных. Пили сразу это заметила и взяла Леонор за руку, чтобы помочь. Театр вращался вокруг Леонор, смеющиеся лица зрителей слились в пятно. Но как только Леонор увидела ее, остальное перестало существовать. Во втором ряду сидела пожилая женщина с редкими седыми волосами и неприятным выражением лица. Время от времени она облизывала губы языком и при этом широко открывала рот, обнажая беззубые десны. Не отрывая взгляда от Леонор, она кивнула мужчине рядом. Викунья, а это был именно он, гордо выпрямился, довольный, что наконец-то сумел загнать добычу в угол.
– Что случилось? – Ардериус подошел к Леонор, как только хористки покинули сцену.
– Дай ей вздохнуть, разве ты не видишь, она вся горит! – вмешалась Пили.
Остальные хористки готовились к следующему выходу. Леонор следовало к ним присоединиться, но она стояла, парализованная, не в силах произнести ни слова.
– Останься. Хор продолжит без тебя, – сказал Ардериус и жестом приказал остальным отправляться на сцену. – А теперь говори, в чем дело.
– Меня расстреляют, Франсиско, – с трудом проговорила Леонор, и на глазах у нее выступили слезы. – Этот полицейский нашел человека, который видел, что тогда случилось.
Ардериус обнял ее, словно хотел укрыть от невзгод. Они вдвоем стояли за кулисами, пока зрители громко аплодировали сурипантам.
– Никто тебя не расстреляет, – пообещал он.
 
10
 
Мауро в последние дни много времени проводил в таверне. Родители настаивали, чтобы он вернулся в Мадрид, и это его огорчало. Отец наконец встал с постели и, превозмогая боль, возобновил работу в поле, чтобы пожинать плоды нищеты. Когда наступит весна и придет время собирать лен, Маруган опять заплатит лишь жалкие гроши, и люди снова будут голодать. Голод преследовал каждую семью в Суточао. Все молодые люди уехали. В деревне не осталось никого, с кем Мауро дружил в детстве.
– Что случилось с Мариньо? Где Саул?
– На Кубе. Разве здесь у них есть будущее? В деревне одни старики. Из консельос, городских округов Галисии, приезжают вербовщики и рассказывают о том, как чудесно живется на Антильских островах. После этого им трудно отказать. Все и повелись, кроме Томасиньо. Верно, Томасиньо? – ответил один из мужчин.
  
Томасиньо был еще юным – должно быть, ему не исполнилось и двадцати. Его болезненное лицо было гладко выбрито, а кожа цветом напоминала солому. Мауро не мог ничего о нем вспомнить.
– Томасиньо боится волн, поэтому в лодку ни за что не сядет, – усмехнулся другой мужчина.
– Я не сяду в лодку, потому что все, что рассказывают вербовщики, – ложь. Эта компания, «Ромасанта», переправляет людей на Кубу, но там они не получают ничего из обещанного.