Красная королева

Антония останавливается. Что-то на земле привлекло ее внимание.
Джон выходит из машины и подходит ближе. На каменистой поверхности виднеется большое темное пятно, практически черное в свете занимающейся зари. Инспектору Гутьерресу даже не нужно ждать, пока Антония наклонится, возьмет горстку высохшей испачканной земли и поднесет ее к носу. Металлический запах ощущается и так.
  
Но Антония это делает в любом случае.
– Понюхай.
Джон отворачивает лицо.
– Не нужно. Это кровь, Антония.
– Много крови, – говорит она. – Уж не знаю, чья она, но у этого человека шансов не было.
– Вероятно, ножевое ранение в шею, – предполагает Джон, который уже видел такое раньше.
Однажды где-то в районе Лас-Кортес два нарика поспорили, кто кому должен пять евро, и подрались. Тот, кто в итоге победил, обеспечил себе билет в Басаури в один конец вместе с путевкой «все включено». А тот, кто проиграл, оставил на земле, около пруда с утками, темную лужу, очень похожую на эту.
– Посвети сюда, – просит Антония, показывая куда-то вперед.
Джон включает фонарик на телефоне и обнаруживает на земле следы. Они едва различимы, всего лишь еле заметные очертания в том месте, где почва менее камениста.
Через несколько метров следы теряются в кустах, отдаляясь от дороги и поляны.
Инспектор Гутьеррес расстегивает пиджак, открывая взгляду пистолет.
– Спрячься у меня за спиной. И будет лучше, если освещать дорогу будешь ты, – говорит он, протягивая Антонии телефон.
– Расслабься. Тот, кто это сделал, давным-давно ушел.
Джон всегда, с самого детства, инстинктивно стремился защищать других. Возможно, потому что он большой да и сердце у него большое. И вообще, черт возьми. Просто так уж есть, и все. И сейчас одной рукой он сует Антонии телефон, а другой слегка толкает ее назад.
– Сделай, как я прошу.
Антония берет телефон.
– Надо было нам попросить фонарик у сторожа.
Или взять с собой, думает Джон, у которого обычно фонарик под рукой. А сейчас его «Маглайт» лежит в машине – в той, что осталась в Бильбао в двух кварталах от комиссариата.
Когда они углубляются в лес по направлению следов, под ногами у них похрустывает хвоя, выдавая их присутствие.
И больше ни единого звука.
Джон ощущает странное покалывание в коже головы. С ним такое уже было пару раз. В тех случаях, когда ситуация не сулила ничего хорошего. Ему никогда в жизни не приходилось стрелять: на самом деле, мало кому из полицейских приходится хоть раз в жизни это делать. Однако были случаи, когда он вынужден был достать оружие. И всякий раз при этом он ощущал такие же электрические разряды: словно сотни насекомых перебегают с места на место по его черепу.
Он вынимает пистолет и опускает защелку предохранителя.
– Иди осторожно.
– Я тебе уже сказала, нам тут некого бояться. И уж во всяком случае, не его, – говорит Антония, светя телефонным фонариком влево.
На земле в круге света виднеется рука.
Бледно-серая кожа излучает призрачное сияние.
Они подходят ближе и обнаруживают тело Кармело Новоа Иглесиаса. Он лежит на спине среди кустов ладанника, на которых еще осталось несколько цветков. Застывшие глаза шофера обращены к верхушкам деревьев, словно вопрошая: почему, за что? Ответа нет. И на ресницах печально мерцают капли росы.
Губы Кармело застыли в предсмертной улыбке. И очертаниям страдальчески оскаленного рта вторит рана на шее.
– Кажется, ты мне должен сэндвич микст, – говорит Антония.
Джон, который, несмотря на долгие годы работы в полиции, продолжает ощущать тошноту от трупного зловония, изо всех сил сжимает зубы, чтобы его единственная приличная за последние два дня еда осталась внутри.
– Боюсь, подозрения Парры относительно виновности шофера не подтвердились, – говорит он, когда приходит в себя.
– Ну разве что он был сообщником этого Эсекиэля, и тот решил замести следы. Но это крайне маловероятно. Я ошиблась, Джон. Ты был прав. Нам следовало бы как можно скорее рассказать Парре о преступлении в Ла-Финке.
– Вот это да! Антония Скотт ошиблась. Ну все, приехали!
– Не дурачься. К тому же надо было выяснить…
Джон прерывает ее, подняв руку.
– Ты слышала?
Скрежет и глухое урчание. Звук заводящейся машины: его не спутаешь ни с чем. А затем грозный рев надрывающегося мотора, один раз, два раза. В бездонной тишине рассветного леса создается впечатление, будто этот звук раздается одновременно отовсюду и ниоткуда.
Оба в растерянности смотрят по сторонам.
– Что?…
И в этот момент зажигаются фары «порше» и происходят сразу три вещи.
Водитель отпускает тормоз, и машина, движимая пятьюстами лошадиными силами, несется прямо на Антонию Скотт, словно огромный черный хищник.
Ослепленная фарами Антония стоит как вкопанная. Ее ноги будто приросли к земле, и она никак не может сдвинуться с места. За те полторы – или, может, две – секунды, что требуются этой двухтонной машине, чтобы преодолеть расстояние до ее парализованного тела, Антония постигает принцип, который всегда ее завораживал. Почему олени и кролики не убегают от машины, которая движется прямо на них? Ответ на этот вопрос дает ее собственная нервная система. Такова естественная реакция тела млекопитающего, когда в темное время суток ему что-то угрожает и при этом он оказывается ослеплен: оставаться на месте. Для последней мысли перед смертью вполне неплохо.
И, наконец, третье: наплевав на свою физическую безопасность, в порыве безудержной храбрости инспектор Гутьеррес бросается на Антонию Скотт и летит вместе с ней на землю за миг до того, как бампер огромного элитного внедорожника врезался бы в нее на скорости пятьдесят километров в час, что было бы для нее равноценно падению с шестого этажа.
Жесть, что творится, думает Джон, все еще лежа на Антонии.
– Пусти, пусти! – кричит она, извиваясь под его телом словно ящерица.
Джон вскакивает на ноги и хватает пистолет, не отрывая взгляда от огней «порше», виляющих между деревьями. Он принимает боевую стойку – ноги на ширине плеч, слегка согнуты в коленях, левая рука поддерживает правую – и выстреливает.
Пуля, которая должна была пробить заднее стекло, попадает в багажник. Джону не хватает практики. К тому же ему отнюдь не помогает то обстоятельство, что «порше», в который он целится, скачет по неровной почве, как шарик в лототроне.
Во второй раз выстрелить не удается, потому что Антония заслоняет ему вид.
– Куда ты прешь, совсем рехнулась! Свали с дороги!
Антония не отвечает. И прет она в сторону машины.
Эта баба когда-нибудь меня убьет, думает Джон, догоняя ее. А иначе я ее убью.
  
10
 
Автострада
 
Джону Гутьерресу погони на высокой скорости не нравятся.
И дело тут не в эстетике. Когда видишь такие сцены в кино, все просто волшебно. Ускоренный монтаж, постоянная смена плана, музыка, звук, переходящий из фронтальных колонок в тыловые для создания эффекта движения.
Что Джону не нравится в погонях на высокой скорости, так это роль штурмана.
Он едва успел добежать до машины, как Антония уже завела мотор и разворачивалась на пустыре. По инерции машина на секунду остановилась, и Джон воспользовался моментом, чтобы открыть дверь и запрыгнуть внутрь. А Антония тем временем уже ударила по газам.
– Можно узнать, какая муха тебя укусила? – спрашивает Джон, пристегивая ремень. – А если бы я случайно выстрелил в тебя?
Антония не отвечает. Она разогналась уже почти до девяноста километров в час и это на такой узкой дорожке, что рекомендованная скорость здесь, наверно, не должна превышать прогулочного шага пенсионера с корзинкой для пикника. Бампер сметает на пути кустарники. А Антония и бровью не ведет.
  
У нее сейчас такое выражение лица, которое Джону уже знакомо. Стеклянные глаза, стиснутые челюсти. Это означает, что ее мозг работает на максимуме и даже выходит за пределы своих возможностей. Ей приходится справляться одновременно с двумя сложными задачами, и она старается изо всех сил.