"Фантастика 2024-145". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)
— Тебя подождать потом? — спросила она.
— Да что ты будешь в коридоре торчать? Я уж не потеряюсь.
— Ну, ладно.
Когда настала моя очередь, я вошла в малый храм. Батюшка, в отличие от прошлого раза, не сидел за столом, а стоял около тумбочки со скошенным верхом. Рукой он показал мне, что можно подойти. На тумбочке лежал большой крест и книжка, в которой я угадала Евангелие.
— В чём каешься, дочь моя?
Долгих несколько секунд я пыталась собрать в кучу мысли, а потом спросила:
— А что говорить?
Произошла некоторая заминка, после чего священник объяснил мне, что прежде всего мне следовало оценить свои поступки с точки зрения заповедей, основные из которых перечислены в книжке для детей. А всё прочее является лишь толкованием и разъяснением этих перечисленных. Батюшка снял с полочки копию той книжки, которую мне выдали для самостоятельных занятий — «Закон Божий» для первого отделения. Тут мне сразу стало стыдно. Если бы я успела прочитать хотя бы на пару глав больше… Да если бы я хотя бы внимательно просмотрела оглавление! Я тогда вполне самостоятельно разобралась бы и в заповедях, и в грехах, тем более что после «Заповедей» шла глава «Покаяние».
— Когда ты в последний раз исповедовалась, дочь моя?
Врать мне совсем не хотелось, и я сказала:
— Я совсем, совсем ничего не помню об исповедях, поэтому давайте возьмём за данность, что я никогда не исповедовалась.
Некоторое время мы таращились друг на друга. В конце концов батюшка, должно быть, пришёл к какому-то решению.
— Хорошо. Мы не будем откладывать в долгий ящик и разберём прямо сейчас, чтобы у тебя было представление, и к следующему разу ты могла бы подготовиться самостоятельно.
Я кивнула, и пошёл разбор. Ну, в принципе, обычные правила морали и общежительства. Единственное, что мне было непонятно:
— А что такое прелюбодеяние?
На что священник сказал, что это меня пока что не касается, и этот пункт следует пропускать. Ну… ладно.
Время от времени в дверь кто-то заглядывал, батюшка делал строгое лицо и показывал рукой какие-то знаки. Наконец он накрыл мою голову длинной плотной лентой. Нет, не лентой… забыла название. В общем, накрыл и объявил, что прощается и отпускается… как-то так.
Я открыла дверь, чуть не треснув в лоб вторую ночную воспитательницу, белобрысую Клавдию.
— Ой, извините! Добрый вечер.
— Быстро спать! — строго сказала Клава.
— А что, пора уже? — удивилась я.
Да, сегодня мне досталось удивляться много раз. Такой, видно, день.
20. ВОТ ТАКОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ
ПОЧТИ ЧТО РОДСТВЕННИКИ…
Воскресную службу шестнадцатого сентября я почти не запомнила. Слова я всё равно мало понимаю, там по-старинному всё, но было красиво, и я с восторгом погрузилась в золотой энергетический поток.
Завтрак графский повар нам приготовил по праздничному разряду, как обычно выходил желать приятного аппетита и был встречен аплодисментами, краснел и раскланивался.
Далее всё время между завтраком и обедом в воскресенье было отведено под посещения. С некоторой точки зрения, это было даже неплохо. Я решила, что пока основная масса моих одногруппниц будет общаться с роднёй, я спокойно, вдумчиво посижу над магическими записями, не наводя усиленных мороков. Пять часов моих!
Однако, прежде всего, далеко не ко всем сразу к восьми часам пришли родственники. И хуже того, что в отличие от часов свободного времени, никто не имел права выйти в соседнее отделение или в библиотеку. Всем предписывалось находиться там, где горничные со стопроцентной вероятностью могли бы быстро их найти: либо в помещениях своего отделения, либо в одной из двух обширных гостиных на первом этаже — именно там под присмотром прогуливающихся классных дам, происходили встречи с посетителями. Цветочная гостиная предназначалась для старших отделений, плюшевая — для младших.
Большинство девочек, естественно, выбирали гостиные — это было приятным разнообразием в гимназическом существовании. В прочие дни гостиные для посещения были закрыты, а по воскресеньям можно было сидеть там под видом ожидания родных, даже если гимназистка доподлинно знала, что к ней никто не придёт. Эти комнаты были чрезвычайно просторны и обставлены куда более роскошно, чем наши жилые помещения. Тут было множество диванчиков, банкеток и столов, обставленных креслами. Здесь стоял рояль, и можно было даже помузицировать, если никому не мешаешь. А можно было прийти с книжкой и почитать или просто поглазеть в окно.
В гостиную мы сходили — Маруся провела мне обзорную экскурсию — а потом вернулись в отделение.
— Марусь, ты не обидишься, если я немного посижу над записями?
— Да нет, конечно! Ты что, решила дневник вести?
— И дневник, и воспоминания, — не вдаваясь в подробности, ответила я.
— Это наоборот прекрасно! Пиши, конечно. Я тоже кое-что своё почитаю.
Я удалилась в кабинет для уроков, и даже успела с час поработать. А потом ко мне пришли.
— Ко мне? — не очень веря услышанному, переспросила я горничную.
Я, видимо, так смотрела, что она усомнилась в верности адресата.
— Воспитанница Мария Мухина, семнадцати лет… — девушка подозрительно склонила голову.
— Это я.
— К вам пришли.
— Кто? — звучало, безусловно, тупо.
— Какой-то мужчина, — тут я удивилась ещё сильнее, и горничная поспешила меня уверить: — Солидный, в галстуке. Да вы, барышня, не бойтесь! Вы ежели сомневаетесь, мы с вами в окошечко посмотрим. Коли не захотите общаться — я выйду да и скажу, что вы недомогаете, к общению не расположены. А разговоры всё одно в гостиной, там сейчас сама завуч, Иллария Степановна дежурит. Вы, если что, сразу голос повышайте — и всё, она тут как тут.
Надо же, как у них тут…
— Ну, пойдёмте, посмотрим.
Солидный мужчина, продемонстрированный мне в окошко, оказался доктором, Павлом Валерьевичем! И вот зачем он пришёл?
— Ну что? Сказать, что занемогли? — предложила горничная.
— Да неудобно как-то. Он столько для меня сделал… Нет уж, зовите. Коротко с ним переговорю.
— Вы тогда проходите в цветочную гостиную, я приглашу.
Я прошла в гостиную и села за один из ближайших к двери столов. Стул, он, знаете ли, как-то лучше, чем диван, по-моему. В том случае, когда вы не очень рады видеть мужчину, а он хочет общаться. Мда.
Я на автомате перелистала тетрадь, в которой вела записи да с ней же и пришла. На стол выпала недавняя нарисованная мной открытка с георгинами. Ну, вот и пригодится.
Павел Валерьевич вошёл в приподнятом настроении, нарядный. Подозреваю, что для посещения он выбрал свой лучший галстук или даже купил новый. О, Господи… Пока он не бросился целовать мне руки, я схватила тетрадку и дружески предложила:
— Павел Валерьевич, присаживайтесь! Добрый день!
— Добрый, добрый! — видимо, он немного не так представлял себе начало встречи и несколько смешался, вытащил из красивого пакетика плоскую коробку, перевязанную бантом, положил на стол: — Это вам!
А я не очень хотела вести с ним длительные беседы, и поэтому сразу включила внушение:
— Павел Валерьевич! Я вам очень благодарна вам за всё! Я дарю вам открытку, нарисованную лично мной, исключительно как дружеский жест, — я раскрыла листок с георгинами, подписала: «Спасибо вам за участие, Мария» — и вложила ему в руки. — Мы с вами навсегда останемся добрыми друзьями. Мы с вами очень хорошо поговорили. А теперь вы пойдёте домой. И больше никогда не придёте сюда без особенного приглашения. Всего доброго.
— Всего доброго! — доктор живо подскочил, раскланялся, всё-таки поцеловал мне руку и ушёл — завуч успела «незаметно» придрейфовать с противоположного конца зала, когда дверь за ним уже закрылась. Посмотрела она на меня немного косо.
— Быстро ушёл ваш знакомый.
— Да. Это доктор из клиники. Я всего лишь обещала ему нарисовать открытку. Не думаю, что он ещё раз здесь появится.