Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)

Ловить на рауте больше нечего. Раскланявшись с хозяйкой, я выдержал финальную порцию дежурных улыбок, отбился от парочки осторожных вопросов об устройстве самобеглой коляски и двинулся на выход. Нога настоятельно требовала свернуть геройство, и я был с ней абсолютно солидарен.
Морозный воздух у парадного крыльца освежал.
Лишенная носовой фигуры «Аврора» выглядела сиротливо. Обезглавленный капот зиял уродливой пустотой. Парадокс: еще вчера площадка под крепление казалась совершенно естественной деталью. Истинную ценность вещи начинаешь понимать именно в момент ее исчезновения.
  
Денис хмуро уставился на пустой кронштейн.
— Ощипали птичку.
Опираясь на вовремя подставленное плечо Фигнера, я втиснулся на место водителя. Поручик скользнул следом, превратившись в локатор: просканировал темные подворотни, оценил тени у ворот и взял на прицел соседних кучеров.
Механика утраты артефакта не заметила. Ремни исправно крутились, двигатель ровно молотил спиртовой пар, рычаги отзывались на каждое движение.
Зато толпа изменения зафиксировала. Какой-то зевака у ворот пихнул соседа локтем, тыча пальцем в осиротевший капот. Соседняя стайка забубнила об исчезнувшем красном огне. Один из извозчиков даже перекрестился без былого надрыва — ополовиненная «бесовская повозка» что-то потеряла в своем «сатанинском» статусе.
Ночная столица ощетинилась тысячами внимательных глаз. Вполне достойный итог вечера.
Обратный путь прошел в тишине. Давыдов варился в собственных мыслях — то ли переваривал салонные интриги, то ли прикидывал, как бы порулить втайне от Кулибина. Фигнер не отрывал взгляда от дороги.
Секрет ростопчинской популярности крылся в том, что граф снабжал толпу комфортной индульгенцией. Чертовски приятно стоять в натопленной гостиной, иронизировать над скучной логистикой и упиваться собственным патриотизмом, напрочь забыв о пустых амбарах в собственном поместье.
Возле якунчиковского флигеля обошлось без задержек. Дубовые створки распахнулись. В окне мастерской метнулся и пропал знакомый силуэт. Кто бы сомневался — Прошка торчал у верстака, героически имитируя, будто и пальцем не касался хозяйского инструмента. Завтра же проведу ревизию его бурной деятельности.
Я припарковал машину возле сарая.
Выбраться наружу вновь помог Фигнер. При попытке опереться на конечность в глазах потемнело — пришлось сжать зубы и переждать болевую волну. Кажется, рано я стал ногу нагружать.
Выпрыгнувший следом гусар с тоской уставился на пустой кронштейн.
Я задержался у капота, обведя контур крепления пальцем.
Итак, итоги безумного дня. Старушка-Москва переваривает шок от машины. Екатерина вооружилась знаком и представила меня свету. Ростопчин элегантно обнажил клыки сквозь великосветскую улыбку. Как это суммируется с мотивом Екатерины о своем покровительстве на мою бренную тушку — пока не ясно.
Грядущая столичная кампания обещает переплюнуть по уровню грязи любые ночные засады.
Криминальные методы работают по простым схемам. Даже самая капризная механика подчиняется законам физики: находишь люфт, устраняешь утечку давления, стачиваешь перекос. Бездушное железо подкупает логичностью своих поломок.
Противостоять вирусу Ростопчина придется иными методами.
Информационные утечки происходят напрямую в человеческих мозгах. Брошенная фраза расползается ядовитым туманом. К рассвету никто и не вспомнит оригинальный текст — в памяти останется то мерзкое послевкусие, которое мастерски запрограммировал граф. Не знаю какую цель преследовала Екатерина, когда знакомила меня с московским высшим светом, но я очень сомневаюсь, что она не знала характер Ростопчина. Поэтому могла предвидеть его ёрничание и «шпильки» в мой адрес. А может она таким образом хотела показать мне с кем ей приходится иметь дело?
Развернувшись к флигелю, я в очередной раз засек метнувшуюся от окна тень подмастерья.
Ну-ну, партизан. Завтра начнем экзекуцию с проверки редуктора.
Что до Федора Васильевича, то с ним мы партию уже распечатали. И плевать, что никто не удосужился бросить перчатку официально.
  
Глава 16
 
Татьяна Лукьяновна гнала от себя воспоминания о том дне. Хватало простого скрипа полозьев у крыльца или запаха восковых свечей от матушкиной шали. Случалось, кто-нибудь из домочадцев излишне торопливо протягивал руку, помогая подняться — и тотчас перед глазами вставали обледенелые церковные ступени. Воспоминания яркими красками очерчивали мужскую ладонь, перехватившую ее при потере равновесия.
В сущности — сущий пустяк. Барышня оступилась на паперти, случайный прохожий поддержал, ничего такого, что стоило бы держать в голове. Татьяна усердно пыталась внушить себе эту мысль.
Тот день она никогда не забудет, видимо. После кончины сына, ее мать Марья Степановна почти затворилась в четырех стенах, горе ее сделалось тихим и тяжелым. Часами она сидела у окна над нераскрытой книгой, бездумно теребила четки, безучастно слушая, как за стеной хозяин отчитывает приказчика. Зато к службе матушка всегда собиралась сама.
Татьяна не лезла с расспросами, ведь под церковными сводами материнское горе обретало порядок. Ее успокаивал знакомый голос батюшки и мерцание свечей перед образами, земные поклоны ее умиротворяли.
С самого утра Татьяна проверяла каждую мелочь. После гибели брата она совершенно перестала полагаться на волю случая, взяв на себя негласное руководство домашними. Сани велела подать пораньше. Кучеру строго наказала беречь лошадей на поворотах. Горничной запретила кутать мать в ту тяжелую шаль, от которой Марья Степановна начинала задыхаться. В муфту складывали чистый батистовый платок; у киота дожидались свечи. Поправив матушкин воротник, чтобы не тер шею, Татьяна держалась с внешним спокойствием.
В действительности всякий выезд матери со двора становился для нее испытанием. Страшила возможность выставить семейную слабость на всеобщее обозрение. После похорон дом и без того оброс косыми взглядами, немного сочувствующими, но больше алчными и любопытными. Состоятельная купеческая семья, лишившаяся наследника — благодатная почва для шепотков. Кто теперь переймет дело Якунчикова? За кого отдадут дочь? Сдюжит ли хозяин?
Потому у паперти она держалась образцово спокойно.
Внутри от людского дыхания и горящего воска стояла духота. Рядом стояла матушка, и Татьяна весь молебен не спускала с нее глаз. Не дрогнет ли? Не побелеют ли пальцы, сжимающие свечу? Вся молитва рассыпалась на ворох житейских забот: довести, усадить, укутать и доставить домой.
По окончании службы прихожане потянулись к выходу. В дверях образовалась давка. Контраст между храмовым теплом и уличным морозом вышиб слезу. У ограды пускали пар лошади, переминались озябшие кучера, меж саней шныряли вездесущие мальчишки. Кто-то из купцов уже громогласно выяснял со слугой, чей выезд подан удачнее. Ступени покрывал утоптанный десятками подошв снег.
Крепче перехватив мать под руку, Татьяна приготовилась спуститься. Предстояло одолеть лишь несколько шагов до ожидающего внизу слуги. Обыкновенная житейская мелочь: пропустить старшую, никого не задеть плечом, скрыть матушкину усталость.
Внезапно толпа на верхней площадке качнулась. Чья-то шуба мазнула Татьяну по рукаву. Инстинктивно заслонив мать, девушка перенесла вес на другую ногу и сафьяновая подошва заскользила.
  
Потеря равновесия и пальцы сами собой выпустили матушкин локоть. Перед глазами мелькнул московский люд. Щеки обжег нестерпимый стыд. Физическая боль не пугала; подлинный ужас крылся в грядущем позоре. Воспитанная дочь Лукьяна Якунчикова валится кубарем с церковного крыльца на потеху зевакам!
Завтра по посаду поползут слухи. Послезавтра они обрастут живописными подробностями: якобы она пронзительно кричала, едва не сшибла с ног мать и свалилась. Сплетникам достаточно крошечной щепки, чтобы раздуть пожар.