Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)

Граф примирительно развел руками, снисходительно уступая.
— Склады, мощение улиц, гужевой транспорт… вещи необходимые. Спору нет. Но разве это дает любовь к Отечеству?
Чего? А патриотизм он к чему привел? Я ненароком посмотрел на окружающих. Публика как мне кажется, тоже не совсем поняла перемену темы, но все равно стояла на стороне графа.
Накатило дежавю. Сама природа этих скользких демагогов веками оставалась неизменной. Они с придыханием вещают о верности, долге и духовных скрепах. Стоит задать конкретный вопрос о запасах пороха, графиках поставок или обучении рекрутов — разговор брезгливо клеймят «мелочным».
  
Самое забавное начинается с приходом реальной беды. Тогда всем мгновенно требуются те самые «мелочи»: медикаменты и мужики с мозолями на руках. И разгребать разруху приходится мастеровым, пока златоусты пишут красивые рапорты о патриотизме.
Меня раздражал образ мыслей графа. И такие люди мне были знакомы и в прошлой жизни. У них берется фундаментальное, священное понятие и намеренно спаривается с чем-то максимально приземленным. Любовь к Родине — и пыльный склад. Воинская честь — и сухари. Сила народного духа — и мешок овса. Героический подвиг — и грязный бинт. На фоне подобных контрастов любой прагматик, пекущийся о реальной подготовке, выглядит жалким крохобором, недостойным рассуждать о высоких материях.
Мои современники из двадцать первого века владели этим искусством в совершенстве. При попытке выяснить наличие резервов, причины срыва сроков или отсутствие базового снабжения — связи, транспорта, медиков — эти деятели оскорблялись. Разумеется, они избегали прямых ответов. Зато изображали глубокую душевную рану, словно сам вопрос о логистике осквернял их патриотические порывы. За пафосной риторикой удобно прятать некомпетентность.
Поэтому раз уж граф сам заговорил об этом, то я не буду сдерживаться, мне есть что сказать.
— Нет, — отчеканил я. — С этого начинается забота о тех, кто проливает за Отечество кровь.
В зале никто не усмехнулся.
Стоявший у мраморной колонны седой штаб-офицер всмотрелся в меня с неожиданным интересом. Обветренное лицо выдавало человека, знакомого с армией не только по дворцовым парадам. Такие старики прекрасно осознают разницу между высокопарным тостом и пустым солдатским котлом.
Лезть напролом Ростопчин не рискнул, хватило ума сменить тактику и элегантно сдать назад.
— Вы излишне категоричны, барон.
Я решил промолчать. Меня в принципе уже утомили эти словесные уколы. Высший свет, высший свет… Гадюшник, а не свет.
Тишину разрезал властный голос хозяйки:
— Полагаю, господа, прения стоит завершить. Мы собрались на светский раут, в конце концов, а не на заседание кабинета министров.
Наконец-то. Великая княжна прекратила этот балаган.
Оркестру немедленно подали знак. Гости защебетали о погоде и сплетнях с таким энтузиазмом, словно только этого и ждали. Кто-то потянулся к окнам, другие оккупировали ломберные столы. Напряжение растеклось по углам мелкими ручейками.
Ростопчин учтиво поклонился Екатерине, затем перевел взгляд на меня.
— Смею надеяться, наша беседа еще найдет свое продолжение, барон.
— Судя по всему, этого не избежать.
Граф открыто улыбнулся. Словно кавалер, получивший от дамы заманчивое обещание.
Ответив кивком, я отступил на шаг.
Формально ничего из ряда вон выходящего не произошло. Дежурная пикировка на балу. Ведь не было ни брошенных перчаток, ни битья посуды. При этом, рубикон был пройден. Результаты первой разведки боем паршивые.
С обычным криминалом разбираться комфортнее. Подворотня, нож, короткая драка. С мажордомом-предателем тоже всё прозрачно: берем за жабры, Фигнер профессионально дергает за ниточки, клиент сдает подельников. Да что там — даже с капризными механизмами работать одно удовольствие. Забарахлил клапан — разобрал, расточил, подогнал по размеру. Или вышвырнул к лешему и выточил новый.
С ростопчиными логика пасовала.
Этот виртуоз брал правильные слова, я бы даже назвал их — «светлые». А после он этими словами обслуживал свои гнилые интересы. Хуже всего то, что толпа пойдет за ним не по злобе душевной, он скармливал им самую комфортную версию их самих.
Ближе к полуночи Екатерина велела мне подойти.
Деревянный футляр с «Летящей Авророй» покоился на столике, под изящной ладонью великой княжны. Краем глаза я отмечал, как гости то и дело косятся на артефакт, однако приблизиться не рискуют. Магия работает даже из-под закрытой крышки.
— Федор Васильевич внушает вам острую неприязнь, — констатировала она.
Я сдержал усмешку.
— Меня больше смущает, что он внушает симпатию вашим гостям.
Екатерина вскинула глаза. Личник придавал ее чертам суровости, сквозь которую явственно проступала усталость.
— Вы записали его во враги?
Я оперся на трость, поглаживая большим пальцем металлическую саламандру. А действительно, враг ли он мне? Ростопчин ведь не стрелял в Ивана и не нанимал головорезов в подворотнях. Его оружием являлся язык.
— Граф мастерски уничтожает репутацию, оставаясь честным, — ответил я наконец. — Он никого не клеймит «предателем». Зато после его речей публика сама с радостью вешает ярлыки. Чужие руки по локоть в грязи, а его собственные — в белых перчатках.
Княжна обошлась без наводящих вопросов. Она выхватывала суть на лету, не требуя разжевывать очевидное.
— В первопрестольной влияние подобных фигур огромно, — произнесла она.
— Я не сомневаюсь.
— Примите к сведению: противостоять придется не только графу, но и всей его пастве.
— Значит, обеспечу их подводами, медикаментами, нормальным оружием и провиантом. Пусть жуют сухари, упиваясь его байками.
Я поймал взглядом графа, который с кем-то льстиво беседовал.
Федор Васильевич Ростопчин.
Для человека из моего времени это имя тащило за собой кровавый шлейф двенадцатого года. Московские афиши, истеричная охота на шпионов, сданная французам столица, обезумевшая толпа, хаос распоряжений и, конечно же, великий пожарУченые до сих пор ломали копья о его причинах. Тем не менее, над пепелищем Москвы неизменно была и его тень.
А сегодня этот самый человек благостно рассуждал о народном духе посреди роскошной гостиной.
Глядя в его сытое лицо, я с осознал механизм надвигающейся катастрофы. Трагедия зарождается прямо здесь — с узурпации права говорить от имени всей столицы. С виртуозного жонглирования настроениями толпы. С глубокой убежденности, что высокий патриотический порыв способен заменить скучный порядок. Впоследствии, когда всё полетит в тартарары, вину технично спишут на непреодолимые обстоятельства и происки врагов. Крайним назначат кого угодно, но не краснобая, высмеивавшего тыловое обеспечение.
Фигнер подпирал стену с отсутствующим видом скучающего статиста. Иллюзия, разумеется. Поручик пахал как проклятый, он методично сканировал аудиторию. Фиксировал тех, кто бросился утешать графа. Брал «на карандаш» слишком рьяных любителей поржать. Запоминал господ, стыдливо отводивших глаза при упоминании логистики. Отмечал оживление среди торгового люда.
Да, сановник меня бесил. Но для Фигнера он представлял собой ценнейший узел социальных связей.
Екатерина Павловна выдержала паузу, позволила гостям переключиться на сплетни, дождалась, пока Ростопчин растворится в толпе своих фаворитов. Ее взгляд метнулся к деревянной шкатулке с «Летящей Авророй».
Сквозь закрытую крышку воображение рисовало серебряный профиль, хищные лучи и багровый огонь. Удивительный феномен: запертый артефакт продолжал показывать свою ауру.
  
Хозяйка опустила тонкую ладонь на дерево.
— Он задел вас, барон.
Да, есть такое, не поспоришь даже.
— Граф владеет этим искусством, — согласился я.
Княжна перевела взгляд на Ростопчина. Тот как раз мило беседовал с юной барышней.
Я задумчиво покрутил трость. «Враг» — слишком уютный ярлык. Навесил — и спишь спокойно.