Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)

— И что это? — уточнил я.
— Брать вас живым. Если не выйдет — отходить. Охранника убить, если станет помехой.
Некоторое время я молчал. Значит, меня планировали вытащить из Москвы? Зачем?
Иван просто помешал. Он получил пулю потому что встал между мной и чужими аппетитами.
— Он уверен? — спросил я.
— В том, что ему вдолбили — вполне. Он мелкая сошка, лишнего таким не доверяют.
  
Фигнер рассказал, что Борис в состоянии родового бешенства. Его фамилию, двор и людей использовали как ширму для ловушки — такое не прощают.
Фигнер наконец присел, заняв край стула, будто готовый в любую секунду сорваться обратно в сени. Он положил на стол сложенный лист, исписанный именами, адресами и короткими пометками.
— Борис Николаевич начал чистку, — продолжил Фигнер. — Конюшни закрыты, все выезды контролируются, почту просматривают везде, где можно избежать скандала. У французских лавок и в местах найма прислуги теперь стоят его глаза. Ломовых извозчиков аккуратно расспрашивают через купцов.
— А внутри дома?
— Там в первую очередь. И да, московскому привратнику всыпали отдельно.
Я вспомнил ту ночь у ворот: кровь, снег, раненый Лодыгин и ответ от юсуповского «вахтера» тупое «не велено» из-за створки. Тогда я был слишком вымотан.
— Досталось за дело, — буркнул я.
— Борис Николаевич выразился схоже. Для князя позор, когда в его дом не принимают своего же человека в крови.
В этом была логика. Дом, закрывающий ворота перед своим в беде? Да уж, с такой точки зрения и правда — позорище.
— Мелких исполнителей накажут, — Фигнер кивнул на список. — Но мажордом… он решил действовать через «кухню».
— В буквальном смысле?
— Именно. Старая прислуга, женщина, раньше служившая у французов. Ей заплатили за информацию: где могут приютить человека на пару дней без лишних вопросов.
Палец Фигнера сдвинулся по списку ниже.
— Дальше — лавочник. Вино, пряности, постоянный поток прислуги. Он вывел на бывшего камердинера, а тот знает извозчика, который возит ночных седоков и умеет держать язык за зубами за плату.
Цепочка выглядела почти комично. Кухарка, лавочник, извозчик…
— Все в деле?
— Не обязательно. Один берет за молчание, другой помогает по старой памяти, третий просто боится отказать.
Я посмотрел на Фигнера. Он очень умело отслеживал связи, работа аналитика, а не рубаки.
— Брать будете на лавочнике?
— Нет. Рано. Схватим первое звено — остальные затаятся. Пусть думают, что путь чист.
— А если уйдет?
— Тогда мы хотя бы увидим, через кого.
О, как! Фигнер работал с вероятностями, оказывается.
— Борис выдержит этот темп?
— Сложно сказать. Его люди рвутся в бой. Я оставил при нем своего человека и попросил Якунчикова задействовать купеческие каналы.
Дворянская честь часто заканчивается бессмысленным криком, в то время как купец сначала выяснит, где человек ест и кому должен, и только потом решит, стоит ли поднимать голос.
— Что с Марией Федоровной? — спросил я.
Фигнер помедлил.
— Прямого распоряжения нет.
— Значит, ею могли просто прикрыться.
— Вполне.
— А Екатерина?
— К ней следов не ведет.
Стало легче. В глубине души я знал, что это все Коленкур, но где-то на задворках сознания мелькали Романовы. Мне совсем не хотелось видеть Екатерину в списке тех, кто заказывает нападения в переулках.
— Коленкур?
Фигнер поднял глаза. А чего он удивился? Видать, что-то накопал.
— Подозревать можно сколько угодно. Доказательств нет.
— Что требуется от меня?
— Ничего, не мешать.
Я невольно усмехнулся.
— И еще, — добавил он. — Позвольте ссылаться на ваше согласие, когда буду говорить с Борисом Николаевичем.
Я покосился на Фигнера. Согласие на что? На арест Коленкура? Или одобрямс действий Фигнера? Скорее последнее.
— Разрешаю.
— Якунчикову передайте этот список. Через рынки сведения разойдутся быстрее.
На втором листе были только точки: бани, извозчичьи дворы, кухни больших домов, трактирные закоулки. Странная армия без мундиров и знамен, которая узнает новости раньше любой полиции.
За окном заскрипели полозья. Дом Якунчикова жил своей деловой жизнью.
Фигнер умел работать в тени, видел привычки и слабости людей. Именно такому человеку стоило дать карт-бланш.
— Действуйте, Александр Самойлович. Бориса — сдерживать, мажордома — не спугнуть. Якунчикова я беру на себя.
— Этого достаточно.
Он поднялся и забрал бумаги, оставив один список.
Дверь закрылась.
С уходом Фигнера всё лишнее отсеялось, оставив меня наедине с чертежами. Сама идея уже не требовала обдумывания — она давно вызрела, пройдя через бессонные ночи и понимание того, что воздух в оружии должен работать стабильно. Никаких «примерно» или «на глазок», иначе затея не стоит ни английской стали, ни времени, ни уже пролитой крови.
Рассыпав бумаги по столу, я вгляделся в детали будущего узла. Резервуар, малая камера, впускной и выпускной клапаны — на бумаге всё выглядело отлично, как всегда и бывает. Чертеж вообще штука великодушная: здесь любая резьба выходит ровной, сталь не крошится от перекала, еще и конус садится точно в середину седла. Железо, в отличие от бумаги, шуток не понимает.
Якунчиков выделил временную мастерскую в дальнем крыле дома, подальше от любопытной дворни. Маскот еще можно было сделат в моей комнате, а вот с редуктором дела обстояли иначе. Условия здесь были спартанские, зато стол, тиски и жаровня под рукой позволяли работать. Рядом на промасленной тряпице поблескивала отобранная английская сталь Рябушкина. До моей петербургской мастерской, где я мог найти нужный надфиль с закрытыми глазами, этому углу было далеко, но для сборки первого узла — сойдет.
В сопровождении Мирона появился Кулибин на своей коляске. Старик успел отдохнуть ровно настолько, чтобы снова стать вредным. Мальчишка, сжимая в руках чистую ветошь, с любопытством пытался понять что происходит и как это связано с давешней «Авророй».
Кулибин бесцеремонно сцапал чертежи. Долго шевелил губами, вглядываясь в линии, и наконец ткнул костлявым пальцем в клапан:
— Тут потечет.
Чего? Я обернулся прищурившись.
— Если седло сядет с перекосом — потечет, — согласился я.
— С первого раза оно иначе и не сядет. В такой-то малости. — Он провел ногтем по нарисованному конусу. — И пружина подведет. Ослабнет — начнет травить.
— Для этого я и предусмотрел регулировочный винт.
Кулибин глянул на меня приподняв бровь.
— Винт должен идти строго по оси. Иначе конус потянет вбок, и вся работа псу под хвост.
Да откуда тебе знать, старик? Я же даже не рассказал что это такое. Я раздраженно подошел и начал разглядывать чертежи. А ведь в его словах есть здравое зерно.
Для первого испытания мы решили не размениваться на всё ружье. Никаких лож и стволов. Делаем, да, именно делаем, ведь старик не отвяжется. Он ведь понял, что маскота я спрятал, а он так и не увидел результат. А спросить напрямую — гордость не позволяет. Иного объяснения я не вижу, почему он мне помогать собрался.
Я решил сделать малый резервуар, промежуточную камеру и клапан между ними. Если этот узел не научится держать воздух, остальное можно даже не начинать.
Мирон подал бронзовый обрезок, который Кулибин припечатал к рабочей доске. Бронза пойдет на седло, сталь — на иглу. Кожу решили оставить только для внешних прокладок; в самом клапане ей не место. От влаги разбухнет, от давления поплывет — оружие не имеет права на такие капризы.
Самая ювелирная работа началась с седла клапана. На чертеже оно занимало меньше ногтя, а в реальности требовало огромного внимания. Стальная игла должна была садиться в него без малейшего зазора. Воздух — материя коварная: он просочится там, где вода еще задержится.
  
Старик работал в полной тишине, изредка недовольно сопел, отодвигая деталь, чтобы прищуриться и снова взяться за притир. Мирон действовал на подхвате — свеча, вода, ветошь. Когда он по привычке потянулся к детали раньше времени, Кулибин, не оборачиваясь, буркнул: