Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)

Мирону было интересно что я делаю. Он очень скептически смотрел на этот промежуточный результат. Видимо, думал, что это итоговый вариант.
Что же, не буду разочаровывать мальца. Или буду?
Восковую «Аврору» я бережно уложил в деревянный ящик со стружкой, словно хрупкого младенца в колыбель: одного неосторожного движения хватило бы, чтобы превратить плод суточной работы в бесформенный комок. На следующий день литейщик, приглашенный Якунчиковым, долго разглядывал модель. Судя по его молчанию, он видел в заказе неминуемую головную боль.
  
Опасения мастера были мне понятны. Изящный на бумаге луч в металле часто оборачивается кошмаром: сплав может не пролиться, оставить раковину или застыть кривым выплеском. Требовалось найти грань между изяществом и технологичностью. Пришлось вносить правки на ходу: я сделал толще лучи у основания, добавил скрытой массы в полудиск и плотнее вплел ведущую руку в общий силуэт. Обновленная фигура выглядела лучше.
Первая отливка подтвердила наши страхи. Краевой луч не взял металл, профиль вышел смазанным, а у основания зияла уродливая раковина. Лавочник средней руки наверняка попытался бы замаскировать дефект полировкой, но я просто отложил брак в сторону. На столе уже скопилось достаточно свидетельств того, как дорого обходится спешка.
Вторая попытка была лучше. Грубый вариант, чуть темноватый, покрытый литейной коркой. Форма устояла, наклон сохранился.
Наступил черед тонкой работы, оправдывающей само звание ювелира. Штихель и надфиль стали моими главными инструментами. Снимая лишнее и рассматривая каждое ребро, я следил, чтобы резец не прошел слишком глубоко. Пемза усмиряла грубость металла, а полировщик, поначалу ворчавший на мои придирки, вскоре сам проникся интересом и начал требовать чистую ветошь. Когда ремесленник перестает быть простым исполнителем и начинает отвечать за результат, дело спорится.
Гальваника на сложной фигуре потребовала изрядного терпения. Плоская пластина, на которой я пробовал сам принцип работы не требовал особых умений в сравнении с фигурой. Ток капризничал в углублениях и на острых гранях. Малейший след от пальца или пылинка от пемзы грозили пятнами на серебре. Части, предназначенные для сохранения теплого латунного блеска, я закрывал отдельно. В итоге тело и профиль приобрели холодное сияние, напоминающее утренний свет на свежем снегу. Суровое, правильное лицо «Авроры» окончательно отделилось от золотистых лучей.
Роль черни заключалась в деликатной поддержке света; она скрывалась в узких пазах, подчеркивая глубину рельефа и не давая линиям сливаться. На создание «красного огня» ушло больше усилий, чем потребовала бы вставка любого природного самоцвета. Тончайшее стекло, лишенное мутных жил, легло поверх зеркальной подложки. Свет, проникая в эту оптическую ловушку, возвращался резкой красной искрой. Такая мистификация заставляла зрителя спорить, гадать и смотреть снова.
Параллельно на бумаге рождалась «Аврора Малая». Я занялся стилистическим переводом формы, если можно так выразиться. Латунная пластина с низким рельефом, скрытая литера «А» и эмалевая точка вместо стекла — такой знак можно было выпускать серией.
«Летящая Аврора» в серебре должна остаться единственной, личным символом Екатерины. Остальные вариации, от бюджетной латуни до изысканной черни, пойдут в мир как отголоски её триумфа.
Финальным штрихом стало проектирование крепления. Сажать фигуру на жесткий штырь было бы глупостью, первая же серьезная колдобина превратила бы украшение в опасный снаряд. Я разработал систему с винтовым стержнем, широкой шайбой для распределения нагрузки и кожаной прокладкой, гасящей вибрации. Срезной штифт служил предохранителем, в случае критического удара ломался копеечный металл, сохраняя в целости и машину, и саму «Аврору». В этот момент ювелирное изделие по своей сути выдавало во мне попаданца. Ведь только в моем времени было бы найдено объяснение такому креплению. Здесь — не поймут, но и ладно, пусть подумают, что это прихоть Саламандры.
Ночь накрыла мастерскую. Свеча коптила. Мирон спал, уткнувшись в тулуп прямо среди стружки и осколков стекла. Умаялся, я даже не заметил как он уснул. На столе царил рабочий беспорядок: испорченные пластины и чертежи с масляными пятнами.
А в центре этого хаоса возвышалось серебряное тело, золотистые лучи и строгий профиль, устремленный вперед. Маленький огонь в её основании вспыхивал в свете догорающей свечи, словно настоящая заря.
В этом предмете не было ни одного карата камней, зато он обладал ценностью иного порядка. Камень можно купить, а вот знак — только заслужить. В этом времени еще не знали слова «логотип» или «маскот». Зато я умудрился изваять символ женщины, переставшей прятаться. Пафосно? Но так и есть на самом деле.
Мне не терпелось увидеть, как такая «Аврора» разрежет сумерки в свете первых дорожных фонарей.
  
Глава 12
 
Рассвет застал меня за верстаком. Я и не заметил, как провалился в сон — просто на миг закрыл глаза, а очнулся уже так. Тело отозвалось затекшей шеей, на рукаве белели крошки пемзы. Свеча успела превратиться в кривой огарок.
На столе ждала своего часа «Летящая Аврора».
Поднесенная к окну фигурка порадовала. Серебрение легло без мутных пятен или серости в углублениях. Золотистые лучи тоже радовали, полировка оставила латунный блеск, не превратив в дешевую позолоту. Чернь зашла глубоко, прорисовав.
Красная капля у основания смотрелась сдержанно. Я заслонил окно ладонью и чуть довернул фигурку, пытаясь поймать боковой свет от огарка. В глубине стекла вспыхнула короткая искра. Поймал свет — отдал, сдвинулся — погас. То, что нужно.
Развернув «Аврору» к себе, я еще раз проверил крепеж. Винт сидел плотно, кожаная прокладка хоть и примялась, но пружинила. Срезной штифт я вынул, осмотрел и вернул на место.
За окном просыпался двор Якунчикова, хлопали двери, кто-то выводил лошадь, на морозе сочно ругался мужик.
Глядя на «Аврору», я представлял вечерние сумерки и тушу экипажа Екатерины. Вот она выкатывается из сарая, пахнет спиртом и нагретым металлом, а на передке дрожит серебряный профиль. Красный огонек ловит свет фонарей, прорезает мглу и вспыхивает на каждой кочке. Только там, над грязью московских дорог, станет ясно, что это не безделушка — бренд.
Показывать работу Якунчикову или Кулибину я не хотел. Один сразу начнет прикидывать маржу и плодить приказчиков, другой — спорить о сопромате и тряске, предлагая всё переделать ради инженерной чистоты. Хотя Кулибину интересно до жути. Мирон пусть ему рассказывает то, что видел. Нет, первой вещь должна увидеть сама Екатерина. Причем прямо у машины.
Я занялся футляром. Нужно было довести до ума деревянный коробок, обтянуть темной кожей и сделать внутри мягкую выкладку. Уложив фигурку в углубление, я проверил её. Внутри ничего не стучало, лучи не касались стенок, а красное стекло сидело как надо.
Рядом пылилась «Аврора Малая» — плоская пластина, которой была уготована судьба массового товара. Но выпускать её сейчас нельзя, это убьет идею. Дешевые копии и латунные поделки превратят символ в торговую возню. Я завернул наброски в бумагу и убрал под стопку чертежей. Позже. Всему свое время.
  
Сейчас волей-неволей мысли упрямо возвращались к Ивану. Он был под присмотром, да и Беверлей рядом. Вроде бы этого достаточно для спокойствия, но оно никак не приходило.
Короткий стук прервал мои раздумья, в комнату вошел Фигнер. Выглядел он неважно.
— Тать заговорил наконец-то, — сообщил он с порога.
Я повернулся к нему.
— Про заказчика?
— Не знает или пока успешно делает вид. Зато узнал другое.
Фигнер остановился у стола. Его взгляд просканировал окно, дверь, замер на мгновение на набалдашнике моей трости и только потом вернулся ко мне. Эта манера контролировать всё пространство была его коронной фишкой.