Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)

Читать подопечному нравоучения не имело смысла. Митька в свое время тоже покорно кивал, со всем соглашался, а завидев беду — летел прямо в ее объятия. Григорий был скроен из еще более упрямого теста.
Со временем стала очевидна и другая сторона. Григорий разительно отличался от обычных придворных фаворитов. Окружающие его люди преображались.
Шустрый дворовый волчонок Прошка возле барона изменился до неузнаваемости. В глазах пацана проснулась осмысленность. Внимая господскому разносу, он больше не вжимался в плечи в ожидании зуботычины, наоборот — загорался. Переделывал, ошибался, тащил на проверку заново. Не разбираясь в тонкостях шлифовки, Иван четко видел рождение настоящего подмастерья из обычного дворового сорванца.
  
Управляющая Варвара Павловна получила возможность развернуться во всю ширь своего характера. Лишнее слово в ее присутствии казалось грязью на вымытом полу. Приказчики тянулись во фрунт, мастеровые забыли об опозданиях, даже сам Толстой умерил привычную грубость, что само по себе тянуло на чудо. Барон предоставил ей простор.
С Беверлеем вышло еще интереснее. Забугорный эскулап и раньше воспринимал раны как работу, избегая лишних вздохов. С появлением же Григория в нем проснулась лютая ярость к грязи и вековой лени.
Даже граф Толстой под влиянием барона начал направлять свою дикую энергию в созидательное русло.
Житейская философия Ивана сводилась к простому мерилу: вокруг одних плодится разруха, вокруг других кипит жизнь. Возле барона дело росло, люди падали с ног от усталости, надрывали жилы, яростно ругались, однако росли над собой. Такого человека требовалось беречь пуще глаза. Ценность Григория заключалась в его редком даре делать окружающих нужными самим себе.
На пороге забытья у Ивана вновь проступили очертания старого сарая, распахнутые ворота и лицо брата. Следом наложился образ каретной дверцы. Два видения мирно сосуществовали, перестав разрывать душу на части.
Воскресить мертвеца невозможно, грызущая вина не исчезает по щелчку пальцев. Погружаясь во тьму, израненный страж оставался обычным солдатом, вовремя оказавшимся на положенном месте.
Долг был уплачен. На этот раз успел.
  
Глава 7
 
— Беверлей… Не один…
Выпалив это, запыхавшийся слуга уставился на нас. От распахнутого ворота валил морозный пар, сапоги облепил снег. По коридору метнулась горничная с ворохом полотна, снизу донеслись окрики насчет фонарей.
Подняться с первой попытки не вышло. Бедро тут же взбрыкнуло, ясно дав понять: геройство выдается порциями и под расписку. Навалившись на трость, я осторожно перенес вес на здоровую ногу. Пришлось замереть на пару мгновений, пережидая, пока комната перестанет плыть перед глазами.
— Едем? — спросил Якунчиков.
— Да.
Хватать меня за рукав и тратить время на уговоры купец не стал. Окинул хмурым взглядом раненую ногу, затем посмотрел в лицо.
— Доктор уже там. Вам бы под руку не лезть.
— А я не к доктору. К Ивану.
— Его Беверлей лечить будет.
— Знаю. Но не могу же я тут ждать?
На этом спор исчерпал себя. Якунчиков приказал подать сани и кликнуть двоих крепких парней.
Татьяна Лукьяновна стояла у стола, пока шел разговор. Но стоило решению оформиться, она перехватила вожжи.
— Семена и Федора к крыльцу. Сани берите широкие, выездные. Овчины постелить, оба фонаря с собой. И зовите Авдотью, пусть перевязку осмотрит, прежде чем барон на мороз выйдет.
Распоряжения отдавались спокойным тоном, но дворня зашевелилась вдвое проворнее. В голове мелькнула мысль о том, что купеческая дочка даст фору приказчику.
— Благодарю вас, Татьяна Лукьяновна.
— Не стоит, — отрезала она. — Я была бы довольна, если бы вы не ехали. Но вы же поступите по-своему.
Умная девушка. Явившаяся Авдотья деловито развязала узел, подтянула края и перемотала рану. Уверенные руки, поджатые губы, цепкий взгляд человека, повидавшего господской крови и не считающего ее особым сортом.
Перед отъездом объявился Лодыгин. Сначала из смежной комнаты донесся грохот, затем возня, и наконец на пороге вырос он сам, придерживая перевязанное плечо. Вид у молодого человека был совершенно не располагающий к прогулкам по морозу.
— Я с вами.
— Нет.
— Это еще почему?
Вчера, возможно, я бы проехался бы по его гордости катком, но сегодня было не до этого.
— У меня к вам просьба, — ровно произнес я. — Или поручение, если так больше нравится.
Лодыгин подобрался.
— Останьтесь здесь. Отмечайте каждого, кто сунется с расспросами обо мне, об Иване или Беверлее. Имя, лицо, предлог, кто привел, кому кланялся. Просто смотрите.
Парню это явно не пришлось по вкусу. Ему подавай действие и запах пороха. Татьяна спрятала усмешку, понимая мои намерения «занять» буйного юношу.
— Полагаете, сюда могут нагрянуть? — нахмурился он.
— Все может быть.
Молодой дворянин выпрямился, насколько позволяло плечо.
Выводили меня под руки. Намерение дойти самому сломалось еще на крыльце, переоценил я свои силы. Слева поддерживал Семен, справа подставил плечо Федор — широкоплечий детина.
В широких санях, выложенных шубами, меня устроили даже слишком бережно. Больную ногу пристроили на свернутой овчине, заботливо укрыв полой тулупа. Татьяна лично подала рукавицу, выскользнувшую из пальцев, пока я воевал с тростью.
— Без помощи не поднимайтесь, — тихо велела она.
— Постараюсь.
— Уж, надеюсь.
Чего это она такая злюка?
Сани рванули с места. Дневной гвалт лавок и колокольный звон уже не слышался.
Меня напрягала обстановка. Паранойя? Возможно. Вон случайный извозчик у поворота поперхнулся словом, едва свет фонаря выхватил наши сани. Возле чьего-то двора дворник слишком поспешно отвернулся к забору. У питейного заведения мужик в тулупе высунулся на крыльцо, пожевал губами и нырнул обратно. Трость покоилась на коленях, а ведь я так ею и не занялся. Нужно было разобрать и посмотреть что с ней не так.
Здание лекарни выплыло из темноты. Двор разительно отличался от того хаоса, что запомнился мне в первое посещение.
У ворот дежурили люди Екатерины. Да, именно она приехала вместе с Беверлеем. От купеческих молодцов ее люди разительно отличались. Якунчиковские стояли крепко, с привычкой брать нахрапом. А эти работали тихо. Один принял сани, второй наблюдал за улицей, третий держал под контролем двор.
Купеческих, впрочем, тоже не задвинули в угол. Один перекрыл служебный вход, двое бесперебойно таскали воду, еще один так обстоятельно распекал местного служку за чистое белье, что тот предпочел испариться. Главный лекарь жался в стороне, всем своим видом изображая оскорбленную невинность.
Снимали меня с саней аккуратно, нога пульсировала огнем, в висках стучало, каждый шаг до крыльца давался с усилием. Оставалось только намертво вцепиться в трость, чтобы не повиснуть на слугах совсем уж жалким кулем.
Екатерина Павловна стояла у входа.
Короткий кивок заменяет поклон, когда опираешься на чужие плечи и простреленную ногу.
— Ваше Императорское Высочество.
Она мазнула по мне цепким взглядом. Личник на ее лице был еще более притягательным на фоне легкого морозца.
— Барон, вам следовало поберечь силы. Беверлей уже работает.
— Простите, Ваше Императорское Высочество. Вылеживаться я не мог.
  
— К палате вас не пустят.
Вот так, Толя, и никаких расшаркиваний.
— Я не собирался мешать.
— Беверлей велел выставить всех вон, кто не приносит пользы делу. Меня в том числе.
Узнаю доктора, крыть было нечем.
Из глубины коридора донесся резкий голос врача. С сильным акцентом, злой на весь белый свет и персонально на тех, кто пренебрегает мытьем рук. Он требовал кипятка и света. Пока хирург кроет матом окружающих, он борется за пациента — верная примета.