Сволочь

— Может, все же, глотнешь? — с сомнением покачал головой Витя. — Сотрясение не сотрясение, а мозги у тебя явно набекрень встали.
— У моих мозгов это рабочее состояние, — ответил я. — Пошли.
Мы лесенкой взобрались наверх, где нас поджидала остальная группа.
— Что случилось? — спросила Леся.
— Ничего не случилось, — буркнул Витя. — Американец с ума сошел.
— Как сошел?
— Как-как… По-американски.
— Майкл, что с тобой?
— Ничего особенного, — ответил я. — Американская трагедия тихого американца. Проигрался на бирже. Все спустил подчистую — мамину квартиру в Бостоне, папин телевизор в Киеве и личную зубную щетку. Что я без щетки буду делать — ума не приложу.
— Ты серьезно?
— Конечно, Леся. Так что я теперь не американец, а голодранец. Никакого интереса во мне нет.
— Дурак, — сказала Леся. — Просто дурак.
— Конечно, дурак, — с улыбкой согласился я. — Зато легкий.
Леся, ничего не ответив, развернулась на лыжах и, с силой отталкиваясь палками, заскользила прочь. Ярик, укоризненно взглянув на меня, покатил вслед за ней. За ним потянулись остальные. Рядом со мною осталась только Тася.
— А ты чего не с подружкой? — спросил я.
— Майкл, — сказала Тася, — ты зачем Лесю обижаешь?
— Как это я ее обижаю?
— Она к тебе тянется, а ты ее отталкиваешь.
— К моему американству она тянется. А стоило мне проиграться на бирже, обозвала меня дураком и уехала.
— Какой еще бирже… Ты нас совсем за дурочек считаешь? Она потому и обиделась, что ты ей не веришь. И всякую чепуху рассказываешь. А ты ей по-настоящему понравился, а не потому, что ты американец.
— А тебе?
— Что мне?
— Тебе я тоже нравлюсь?
— Причем тут я?
— А что, у тебя своих чувств быть не может? Подружка не разрешает?
— Она.
— Она эгоистка чертова, — сказал я. — Все время пытается отодвинуть тебя в тень.
— Это не так.
— Это так. Скажи мне честно, я тебе нравлюсь? Говори, не бойся, я не буду ни смеяться, ни шутить по этому поводу.
— Нравишься, — тихо сказала Тася.
— Тогда какого черта ты мне рассказываешь про Лесины обиды? Почему ты говоришь от ее имени, а не от своего?
— Я не знаю.
— А я знаю. Тась, давай поцелуемся.
— Как?
— Нежно.
— Нет, — сказала Тася.
— Почему?
— Это предательство.
Я вздохнул.
— Хорошо, — сказал я. — Я не допущу, чтобы ты стала предательницей. Лучше уж я стану насильником.
Я обхватил Тасю, прижал к себе и поцеловал в губы.
— М-м-м-м, — замычала Тася, стиснув губы так, словно боялась под пыткой выдать военную тайну.
— Понятно, — сказал я. — Поехали.
— Куда?
— За остальными. А то твоя подружка решит, что мы тут чем-то нехорошим занимались, и отругает тебя.
— Постой. — Тася по-детски шмыгнула носом, затем посмотрела мне в глаза.
— Что?
— Майкл, поцелуй меня еще раз.
— Думаешь, стоит? Я как-то не привык целоваться с Брестской крепостью.
— Извини. Я просто испугалась. Больше не буду…
— Честное пионерское?
— Не смейся. Ты обещал надо мной не смеяться.
— Хорошо. Я тоже больше не буду.
Мы сблизили лица, прижались друг к другу и поцеловались.
— Спасибо, — сказала Тася.
— За что? — усмехнулся я.
— Никому не скажешь?
— Умру — не выдам!
— У меня это в первый раз.
— У меня тоже.
— Честно?
— Честно. Я еще никогда не целовался, стоя на лыжах.
— Да ну тебя…
— Не обижайся, — сказал я, опять прижимая ее к себе. — Давай закрепим наш успех.
— В смысле?
— Еще раз поцелуемся.
— А остальные?
— Что остальные?
— Нехорошо, что они будут нас ждать.
— Наоборот, очень хорошо. Или ты предпочла бы, чтобы они уехали без нас?
— А они точно без нас не уедут?
— Точно.
Тася потупилась, вздохнула, затем снова посмотрела на меня и негромко сказала:
— А жаль.
Как ни странно, но после лыжной эпопеи ни Тася, ни Леся со мной почти не общались. Леся смотрела на меня, как на врага, Тася и вовсе старалась не глядеть в мою сторону. Сначала я не понимал, в чем дело, затем догадался, что Тася в идиотском порыве раскаяния поведала подруге о нашем поцелуе под Ворохтой. Больше всех на меня почему-то злился Ярик.
  
— Молодец, — с плохо скрываемым сарказмом говорил он. — Красавец. Спасибо.
— За что? — интересовался я.
— За то, что по твоей милости неделя рая превратилась в семь дней горького сумбура.
— По моей милости?
— А по чьей же еще? Я в лепешку расшибаюсь, всячески заманиваю дичь в ловушку, а тебе, оказывается, ничего не нужно.
— Ярик, — не выдержал я, — если тебе так приспичило, надо было не в лепешку расшибаться, а выбрать одну девушку, поухаживать за ней, прогуляться с нею по окрестностям, сводить в кафе, просто поговорить, в конце концов. Ты же, как клещ, вцепился сразу в двоих, затащил к нам в комнату и стал тупо ждать, когда я приду и выложу очередную ересь о моем американском прошлом.
— Я думал, ты мне друг, — горько произнес Ярик, — а ты сволочь.
— Одно другому не помеха, — пожал плечами я. — У меня все друзья сволочи, каждый по-своему. Но это не мешает мне любить их.
— Понятно. — Ярик безнадежно махнул рукою. — Извини, я забыл, с кем говорю.
Наконец наступил последний день нашего отпуска в Яремче. Мы решили устроить прощальный ужин в ресторане неподалеку от турбазы. Витя подсуетился насчет столов и велел нам до вечера держать себя в руках в отношении спиртного.
— Особенно тебя, американец, касается, — заявил он. — Я заметил, что ты к этому делу интерес имеешь.
— Ты чего такой неспокойный? — усмехнулся я. — Коньяк кончился?
— Почему кончился? — удивился Витя. — Есть еще такая партия… — Он хлопнул себя по карману куртки, в котором хранил флягу. — Желаешь по глотку?
— Можно, — согласился я.
Витя отвинтил крышку, и мы приложились по разу.
— Хорошо! — удовлетворенно произнес Витя. — Но на этом стоп. До вечера — табу.
— Без сомнения, — с самым серьезным видом кивнул я. — На твоем месте я бы и в ресторане сегодня не пил.
— Почему это? — изумился Витя.
— Ты — лицо ответственное. Тебе нельзя.
— А ты?
— А я — безответственное. Мне можно.
Было около семи вечера, когда мы с Яриком, надев, что поприличней, вышли из номера.
— Зайдем за Серегой и Пашкой? — предложил я, кивнув на дверь наших соседей.
— Давай.
Мы постучали.
— Не заперто! — послышалось из-за дверей.
Мы вошли. Соседей наших мы обнаружили на полу за довольно любопытным занятием: длинный и нескладный Серега лежал на спине, а коренастый Павел сидел на нем верхом, удерживая его руки прижатыми к полу.
— Я смотрю, вы уже готовы? — на всякий случай спросил я.
— Почти, — невозмутимо ответил Серега.
— Остались детали?
— Мелочи.
— А деретесь из-за чего?
— Мы не деремся. Мы боремся.
— Он первый начал, — объяснил Павел.
— И долго вас ждать?
— Момент. — Серега глянул на восседавшего на нем Павла и решительно спросил: — Сдаешься?
— Нет, — опешил Павел.
— Тогда я сдаюсь. Отпусти.
Они поднялись с пола.
— Нормально выглядим? — поинтересовался Серега.
— Для борцов среднего веса неплохо. Пошли.
Ресторан, находившийся за мостом через Прут, был, как и большинство зданий в Яремче, выстроен в гуцульском стиле: деревянный дом с мезонином и островерхой крышей, по которой разбросались треугольные окна мансарды. Венчала крышу невысокая башенка с таким же треугольным оконцем. Внутри было оживленно, вдоль длинных деревянных столов выстроились резные стулья, приглушенный свет падал на стены, украшенные резьбой и звериными шкурами. Официант, невысокий и чернявый, с веселыми до наглости глазами, указал на наш стол, величаво распростершийся от окна до самого прохода. Мы расселись.
— Примечательный, между прочим, ресторан, — тоном экскурсовода сообщил Витя. — Выстроен без единого гвоздя.