Сволочь

— Понятно, — кивнул я. — Какое оружие лично ты припас для борьбы?
— В смысле?
— Что у тебя в пакете звенит?
— Это? — Витя смущенно глянул на пакет. — Это чисто символически.
— «Белый аист», что ли?
— Ну.
— Тогда, конечно, чисто символически. Не пить же его, в самом деле.
— Понятно, что не пить, — кивнул Витя, доставая из пакета бутылку и стакан. — Тем более в свете последних решений… — Он поставил стакан на стол и сорвал с коньяка закрутку. — Разве что по чуть-чуть. В профилактических целях.
Мы едва успели выпить, как появились новые гости — сразу несколько человек, жаждущих проведать американца и его спутника. Ярик безнадежно махнул рукой.
К полуночи наша комната стала до того напоминать купе плацкартного вагона, что я даже удивился, отчего пейзаж за окном остается неподвижным. Стоял невообразимый гам. Кто-то бренчал на гитаре. Кто-то требовал, чтоб ему налили. Каждые полчаса Витя напоминал, что завтра с утра нам ехать в Ворохту и чтоб мы пили поменьше. Какие-то Марина и Артур упрашивали меня прислать им из Америки приглашение. Я шумел вместе с остальными. Пробовал подпевать. Чокался со всеми подряд. Заверял Витю, что всенепременно наведаюсь в Ворохту, даже если меня придется нести туда на руках, завернув в американский флаг. Клятвенно пообещал Марине с Артуром выслать им приглашение в бутылке из-под кока-колы, едва нога моя ступит на землю Соединенных Штатов. И лишь далеко за полночь, прощаясь со всеми, каким-то уцелевшим обломком подсознания отметил, что среди гостей нет Леси и Таси, которые, видно, давно и незаметно ушли.
Утром мое бренное, как никогда, тело безвольно расположилось в кресле автобуса, готового отправиться на лыжную базу под Ворохтой. Во рту было сухо, в голове стучали молоточки.
— Все на месте? Американец на месте? — привычной скороговоркой осведомился Витя и, получив утвердительный ответ, бросил водителю: — Поехали.
Автобус тронулся. Витя двинулся вдоль прохода и подошел ко мне.
— Ну как? — поинтересовался он. — Голова болит?
— Болит, — ответил я.
Витино лицо расплылось в улыбке.
— Человек! — приязненно сказал он. — На вот, держи.
Он достал из кармана куртки небольшую металлическую флягу и протянул мне.
— Это что? — спросил я.
— Коньяк. Хлебни, легче станет.
Я отвинтил крышечку и сделал большой глоток. Сперва меня чуть не стошнило, затем по телу поползло приятное тепло.
— Спасибо, — сказал я, возвращая Вите флягу.
— Всегда пожалуйста, — двусмысленно ответил Витя. — Человек человеку кто?
— Кто угодно, — ответил я.
— Эх, американец… — Витя покачал головой, спрятал флягу в карман и направился к своему креслу.
В проеме между сиденьями показалась голова сидевшего впереди Павла.
— Ты как, Майкл? — полюбопытствовал он.
— Знаешь, Паша, — сказал я, — если, не дай Бог, между Америкой и СССР начнется ядерная война, первый удар следует нанести по Василькову.
— Чего это?
— Чтоб самогон не гнали. Это химическое оружие массового уничтожения.
— Не бреши, отличный самогон!
— Самогон, конечно, отличный. Только пить его не надо.
Павел обиделся, убрал голову и откинулся в кресле.
— Это тебе наказание, — заявил Ярик.
— Хоть ты помолчи, — поморщился я.
— За твое хамское отношение к девушкам, — не унимался Ярик.
— Нормально, — сказал я. — Ты, как животное, пытаешься затащить их в постель, все равно какую, а, значит, я веду себя по-хамски?
— Конечно. Ты их оскорбляешь невниманием. Зачем мы сюда приехали? Для этого самого. А они? Для того же. Так какого черта…
— Заткнись, Ярик, — сказал я. — Философствуй про себя.
Ярик пожал плечами и замолчал. Я повернулся к окну. Небо, серое с утра, прояснялось, становясь светло-синим, под золотистым солнцем красиво блестел снег. Когда мы прибыли на лыжную базу, блеск этот превратился в сплошное белое сияние, с непривычки слепящее глаза. Мы разобрали лыжи и палки.
— Значит, так, — коротко проинструктировал Витя, — катаемся спокойно. Ходим, не бежим. Уменьем не хвастаем, рекордов не ставим. Держимся цепочкой. Чтоб я потом никого не искал. Ну, поехали.
  
Наша лыжная кавалькада тронулась с места. Поначалу мы и правда шли цепочкой, затем разница в навыках сказалась, и цепь распалась на звенья. Я оказался где-то посередине. Чуть впереди пестрели ярко-красная куртка Леси и нежно-голубая курточка Таси. По обе стороны простиралась заснеженная долина, сжатая полукругом невысоких Карпатских гор. Вдалеке белела снежная шапка Говерлы. Чистый воздух почти полностью выдул из меня вчерашний хмель, стало легко и необъяснимо радостно. Мне вдруг показалось нелепым передвигаться шагом, захотелось бежать и даже лететь. Я прибавил темп и вскоре поравнялся с Лесей и Тасей. Я собрался было крикнуть: «Лыжню!», но передумал и молча их объехал.
— Майкл, — раздался у меня за спиной голос Леси.
Я сделал вид, что не расслышал, и понесся дальше. Ощущение было такое, словно и лыжи, и ноги мои, и весь я состою из воздуха. По пути я поочередно обогнал Серегу, Павла, затем Витю.
— Эй, американец! — окликнул меня Витя. — Ты куда?
— В Бостон, — ответил я. — Пишите до востребования.
— Псих, — сказал Витя. — Дыхалку посадишь. Как обратно добираться будешь?
— Никак, — отозвался я, убегая. — Мне обратно не надо.
Казалось, что я отрываюсь от чего-то бессмысленно тяжелого, и нити, вяжущие меня к этой тяжести, с каждым движением делаются тоньше и вот-вот оборвутся. Затем я подумал, что глупо бежать по проложенной лыжне, свернул в сторону и покатился вниз по склону. Склон был довольно пологий, но беговые лыжи оказались не приспособлены для спуска. Под ногами откуда-то вырос бугорок, я не успел отвернуть, нелепо кувыркнулся и рухнул спиной в снег. Лицо обожгло холодом, на ресницах повисли снежинки.
Я глянул вверх. Надо мной синело небо. Оно было огромное, даже бесконечное, но бесконечность его не подавляла, а обволакивала, точно я одновременно лежал на снегу и летел в вышине.
«Странно, — подумал я. — Выходит, не обязательно рвать нити. Выходит, можно летать, не отрываясь от земли».
Внезапно небо заслонило лицо Вити, склонившегося надо мной. Рядом с ним возникли лица Сереги и Павла.
— Американец, — испуганно произнес Витя, — ты живой?
— Leave me alone, — почему-то по-английски сказал я. — Please.
— Чего? — не понял Витя.
— Оставьте меня в покое, — перевел я. — Пожалуйста.
— Ты ничего не сломал?
— Ничего не сломал. И не порвал. Оказывается, ничего не нужно рвать. Что мы такое без связей, которые нас держат? Ничто. Воздух. Меньше воздуха. Не будь силы тяжести, все бы развалилось на куски.
— Ты что, головой стукнулся?
— Ничем я не стукнулся. А только если груз внутри нас, то и небо тоже внутри нас. У каждого свое небо над Аустерлицем.
— Каким еще Аустерлицем?
— Хорошо, пусть будет над Ворохтой.
— Может, у него сотрясение мозга? — предположил Серега.
— Завидуешь? — огрызнулся я. — Так ты не завидуй. Нет у меня сотрясения. И мозга, наверное, тоже нет. Чего вы столпились? Ложитесь рядышком. Знаете, как здорово лежать на снегу и смотреть вверх…
— Майкл, — сказал Павел, — а ты назад идти сможешь?
— Ни в коем случае, — ответил я. — Я же говорил вчера, что меня понесут на руках, завернув в американский флаг. Руку дай.
Павел протянул мне руку, я ухватился за нее и встал на ноги.
— Ну что, — сказал я, — поехали?
— Куда?
— Куда-нибудь.
— Может, тебе коньячку хлебнуть? — предложил Витя.
— Спасибо, — ответил я. — Коньяку не надо.
— А я, кажется, хлебну.
Витя достал из кармана флягу, отвинтил пробку и сделал богатырский глоток.
— Так-то оно получше будет, — проговорил он, вытирая усы.
— Обязательно будет лучше, — кивнул я. — Давно хотел вам сказать: классные вы ребята. И классное место Ворохта. И Васильков тоже классный город. И самогон в Василькове классный делают.