Сволочь

— Кошмар, — сказала Леся.
— Беспросветный, — мрачно кивнул я. — Папа чуть не запил с горя. Но надо знать мою маму. Не понимаю, как она этого добилась, какие инстанции обошла, кажется, чуть ли не президенту писала, а только через пять месяцев она, беременная, приехала в Киев, и они с папой расписались.
— Где? — слегка нетрезво спросил Серега.
— В книге почетных гостей оболонского хлебзавода, — буркнул я. — В ЗАГСе, естественно. В общем, подействовала мамина настойчивость, и препятствий им чинить не стали. Как говорят в Штатах, если американская женщина чего-то захочет, она остановит на скаку бешеного мустанга и войдет в горящий коттедж.
— И у нас так говорят! — обрадованно сообщила Леся.
— Про американских женщин? — удивился я.
— Нет, про наших. Как мы все-таки похожи!
— Одно лицо, — подтвердил я. — Только ты черненькая и девочка, а я рыжий и мальчик.
— Да нет же, — смутилась Леся, — я не про тебя и про меня, я про наших и американцев…
— Американец, — вмешался Витя, — ты не филонь. Почему не пьешь?
— Не наливают, — сказал я.
— Ну-ка, оформите нам, — распорядился Витя. — Я обещал его напоить и напою. Я ему покажу Вьетнам с Кореей.
— Обойдусь без экскурсоводов, — ответил я. — Наливай, Серега.
— Майкл, — сказала Леся, поднимая стакан с вином, — я хочу выпить за твою маму. Она у тебя удивительная женщина. Мне бы так хотелось быть на нее похожей…
— Одно лицо, — снова подтвердил я. — Только ты черненькая и русская, а она рыжая, вроде меня, и американка.
— Я — украинка, — уточнила Леся.
— Неважно, — ответил я. — Я так вообще зачат в Рейкьявике, родился в Бостоне, а живу в Киеве. Пьем за маму!
Мы выпили.
— А дальше что было? — спросила Леся.
— Ну, что дальше. Уехала мама в Бостон, родила меня. Папу по-прежнему не выпускали. Когда я чуть подрос, мы с мамой стали приезжать в Киев. Каждое лето. А потом обстановка в мире накалилась, и нас поставили перед выбором: или вы все трое сваливаете в свою Америку или, опять же все трое, остаетесь здесь. Но кататься друг к другу в гости мы вам больше не позволим.
— И что? — замирающим голосом спросила Леся.
— Мой папа всегда был патриотом, — гордо сказал я. — Он не захотел уезжать.
— А мама?
— Мама выбрала мужа. Мы остались в Киеве. Так что школу я уже здесь окончил. И в институт тоже здесь поступил.
— И с тех пор ни разу не был в Бостоне?
— Ни разу, — печально подтвердил я, поймав себя на мысли, что впервые за все это время сказал правду.
— Майкл, — тихо произнес немногословный Павел, — ты классный чувак. И родители у тебя классные. Не грусти, ты еще увидишь свой Бостон.
— Надеюсь, — сказал я. — Спасибо.
— За матушку мы пили, давай за батю твоего выпьем. Не всякий бы на его месте решил остаться.
— Спасибо, — снова поблагодарил я.
Честно говоря, мне было немного стыдно, что я обманываю этих людей, которые так искренне мне сочувствовали и так простодушно верили. Хотя — с другой стороны — как можно обмануть человека, который тебе не верит?
За окном давно завечерело, бутылки понемногу пустели, голоса делались громче и невнятней. Селянки, поев и отдохнув, без объявления войны затянули гуцульскую, видимо, песню. Мотив показался мне знакомым, хотя слова звучали немного странно:
За Кирила я не піду, Бо Кирила я не люблю, Бо у Кирила драна куфайка, Кирзові чоботи, ще й балалайка...
Впрочем, когда бабоньки добрались до припева, все настолько стало на свои места, что я слегка обалдел от подобной развязки:
Тумбала-тумбала-тумбалалайка, Кирзові чоботи, драна куфайка. Тумбалалайка три струни має, Кого я люблю, сама я знаю.
— Що, американець, гарно бабки співають? — хмельно поинтересовался Витя.
— Гарно, — сказал я.
— А самі бабки гарні?
— Гарні.
— Выпьем за них?
— За бабки не пью, — ответил я. — Я свободный художник.
— Я шо-то не понял, — тряхнул головой Витя.
— Налейте ему, — попросил я. — Человек разучился понимать. Интересно, кто из нас американец?
— Ты американец, — непререкаемым тоном заявил Витя. — Ты наперстками пьешь… Линзами глазными… А я тебе стаканами. По-гуцульски. Я тебя вообще уже почти споил. Ох, будет завтра головонька твоя американская бо-бо!..
  
— До завтра дожить надо, — ответил я.
— Я доживу, — заверил Витя, — обязательно доживу. Чтоб полюбоваться на твои мучения. За Вьетнам!.. — Он потянулся к стакану, но на полпути рука его безвольно упала на стол, черноволосая голова скорбно рухнула поверх руки, и Виктор Богданович с истинным размахом захрапел.
Около десяти утра поезд прибыл в Ивано-Франковск. Мы высыпали с вещами на перрон, ожидая, когда покажется черноусый сопровождающий. Наконец он появился — с воспаленными глазами, серым лицом, отсутствием идеалов и желанием похмелиться.
— Все на месте? — мрачно поинтересовался он.
— Все.
— Американец тоже?
— Тоже.
— Ладно. Пошли к автобусу.
У здания вокзала нас поджидал старенький львовский автобус. Водитель в телогрейке и пестрой вязаной шапочке курил на морозе какую-то вонь без фильтра. Завидев нас, он с отвращением выплюнул окурок, залез в кабину и открыл двери.
— Заходим и рассаживаемся, — распорядился Витя.
Его тусклый взгляд пробежался по нашей группе и выцепил меня. Он скривил физиономию, затем подошел ко мне.
— Ну как? — вполголоса спросил он.
— Что как?
— Голова болит?
— Не болит.
— Сволочь, — горько сказал Витя.
— Ты бы в кафе привокзальное зашел, — миролюбиво заметил я, — пивка выпил. Все равно без тебя не уедем.
— Какое еще пивко, — мечтательно облизывая сухие губы, буркнул Витя. — Это вы тут отдыхаете, а я на работе.
— Считай, что у тебя производственная травма, и тебе надо в медпункт.
— Вообще-то, правильно рассуждаешь… — Витя взглянул на меня с благодарностью, затем с подозрением. — Слышь, а ты точно американец?
— Мне повторить вчерашнюю историю? — усмехнулся я.
— Не дай Бог! — замахал руками Витя. — Ладно, скажешь там, что я по делу. В смысле, скоро буду.
Он воровато огляделся и направился к зданию вокзала. Мы расселись по местам. Прошло минут пятнадцать.
— Ну, — нетерпеливо сказал водитель, — і де ваш начальник?
— Він, теє… у Київ телефонує,— отозвался я. — З привокзальної пошти. Термінова справа.
— Ага, — хмыкнул водитель. — Справа. Пива йому терміново забанувало. Ачей, вже тріскає, падлюка.
— Ты хоть по-украински-то не говори, — шепнул мне на ухо Ярик. — Для американца это перебор.
— Я ж необычный американец, — так же тихо ответил я.
— Я-то в курсе, — сообщил Ярик. — А другим знать необязательно. Ты вот что, одеяло на себя не тяни, а то весь дамский контингент за тобой увяжется, а я останусь не при делах.
— Надо было самому в американцы подаваться, — огрызнулся я, — а не меня, честного человека, впрягать в эту авантюру.
— Так я ж по-английски не говорю!
— Если ты заметил, я пока еще ни слова по-английски не сказал.
— В самом деле, — удивленно констатировал Ярик. — Странно.
— Ничего странного. Просто врать надо искренне и честно.
— Это как?
— Верить в то, о чем врешь.
Наконец появился Витя, не то чтобы счастливый, но отчасти примиренный с жизнью.
— Сидим? Молодцы. Поехали! — скомандовал он водителю.
Тот косо глянул на него, но ничего не сказал, завел мотор, и автобус тронулся с места.
Выехав за городскую черту, он поначалу бодро катил по относительно ровной и широкой трассе, которая постепенно стала сужаться и петлять, карабкаясь вверх. По левую руку от нас вплотную к дороге щетинились елями холмы, по правую тянулась грязновато-бурая долина, залатанная снежными пятнами. По дну долины были разбросаны редкие хуторки и села с островерхими крышами хат и церквушками, крытыми потускневшим металлом. В подчеркнутой неяркости красок было что-то пронзительное и щемящее.