Назад в СССР: Классный руководитель. Том 6 (СИ)

В павильоне, реально смахивающем на небольшую телестудию, я увидел телекамеру, оператора рядом с наушниками. Стол, за которым уже сидели двое незнакомых мне мужчин. И я уселся между ними. Положил бумажку на стол и сложил перед собой руки, стал ждать, когда дадут команду.
И когда распорядитель, тощий, высокий немец, стоявший рядом с камерой, дал команду: «Мотор», и я сказал в камеру всё, что было написано в листке, который дал Ганс. Я — жертва советской системы, что в моей стране нет демократии и свободы слова. И закончил:
  
— Я буду бороться с властью коммунистов всеми возможными способами. Эта власть ведёт мою страну к развалу, и я сделаю все, чтобы этого не произошло.
Я заметил, как у Ганса от этих слов взлетели вверх брови, округлись глаза. Потом он нахмурился, но не сказал переснять. Лишь сделал знак — скрестил руки вместе, чтобы камеру выключили.
Когда мы вернулись в его кабинет, он присел за стол, а я развалился в кресле, положив ногу на ногу. Наблюдая за тем, как он раскуривает очередную сигарету зажигалкой «Зиппо», красивой, но ужасно неудобной. Сделал затяжку, выпустив задумчиво в воздух голубую струйку дыма, и бросил на меня изучающий взгляд:
— Я не думал, что вы такой антикоммунист.
— Если бы знали, то не стали бы меня мучить?
Он криво усмехнулся, но не стал отвечать, лишь задал очередной вопрос:
— Почему вы сказали, что власть коммунистов ведёт страну к развалу? С чего вы это взяли?
— Ганс, в Советском союзе столько проблем, что он продержится максимум десять-двенадцать лет. Потом рухнет, развалится. А с ним и весь Варшавский договор. Россия останется одна. Во враждебном окружении. И мир перестанет быть двухполярным. Так что вы зря стараетесь.
— И эти проблемы связаны с властью коммунистов?
— Не совсем. Они связаны с тем, что во главе страны стоят очень старые и больные люди, которые не способны провести реформы. У них заплесневели мозги. Они боятся любых новшеств, любых изменений системы.
— Вот как? Интересно. А почему вы так решили?
— Ну вы же сами говорили, что я прекрасный аналитик. Умею анализировать информацию и делать выводы. Кстати, и две части Германии объединятся. Хотя… Восточные немцы не станут жить также хорошо, как западные.
Повисла пауза, Ганс явно пытался переварить мою информацию, сильно затягивался сигаретой. Потом все-таки поинтересовался:
— В прошлом году в Союзе приняли новую Конституцию, где закрепили власть партии, как единственную. Вы имели в виду, что эта диктатура приведёт советскую Россию к краху?
— Нет. Власть партии была почти с самого начала существования Советского союза. Эта статья Конституции — лишь формальность. В 1934-м году был проведён съезд, где провозгласили полное уничтожение любой оппозиции. Без критики, без оппозиции власть начинает гнить.
— Странно. Вы так недовольны властью. Почему же вы до сих пор не уехали на запад?
— Вам может странно это слышать, но я люблю свою родину. Я родился в России, окончил школу, университет, я работаю со своими ребятами. Вам это трудно понять?
— Нет. Понимаю. Но все, что вы сказали сейчас…
— Будет использовано против меня? Я это понимаю.
— Хорошо! — Ганс затушил сигарету в горе окурков, заполнявших целиком хрустальную пепельницу. — Мы уже договорились с больницей, вас туда доставят. Легенда такая: вас подстерегли около отеля какие-то незнакомые люди, избили и вы пришли в себя в больнице. Единственная проблема — объяснить, кто и зачем это сделал.
— Это несложно. На симпозиуме ко мне подошёл сын нациста и стал угрожать, что убьёт меня. Его зовут Томас Шустер.
— Томас Шустер? А почему он вам угрожал?
— Потому что я — русский. Он сказал, что его отец сжигал таких, как я в крематориях Дахау. Кстати, я не успел побывать в этом концлагере, увидеть мемориал.
— У вас будет возможность сделать это в декабре этого года, когда вы приедете на техасский форум. Я надеюсь, что приедете.
Мне хотелось сказать, что этого мне хочется меньше всего. Но промолчал.
На столе Ганса зазвенел пронзительно и резко один из телефонов, он поднял трубку. Выслушал внимательно, и лишь коротко ответил: «Gut».
— Ну вот, машина прибыла. Вы можете ехать.
— Ганс, вы мне не сказали главное. Первое. Мне нужен план, инструкция, что мне нужно сделать. Второе. Сколько вы будете мне платить.
Ганс коротко рассмеялся.
— Я думал, материальный аспект вас не волнует. Только ваша ненависть к коммунистам. Когда вы вернётесь домой, с вами свяжется наш агент. Пароль: «Берлин — красивый город».
— Отзыв: «Но Мюнхен лучше?» — продолжил я. — Не слишком ли банально? Это можно угадать?
— Агент уже получил эти позывные. Что касается оплаты, то за каждую успешную операцию вы будете получать тысячу дойчемарок, их будут переводить на ваш счёт в швейцарском банке. Когда вы захотите все-таки уехать из страны.
— Интересно, то есть я ничего не буду получать? Как я проверю этот счёт?
— В России вам будут платить в рублях. По курсу.
— Шестьдесят копеек за дойчемарку или доллар? — я покачал головой. — На чёрном рынке они стоят в десять раз дороже.
— Оплата будет достойной, — проворчал Ганс, явно не довольный моим торгом.
— Хорошо! — я вскочил на ноги. — Вы вернёте мне мой фотоаппарат?
— Вернём, но без плёнки.
— Жаль. Там были красивые виды Мюнхена.
— Снимите ещё раз в декабре.
Ганс больше не стал ничего объяснять, рассказывать, только жестом показал, что нужно идти. Мы поднялись на лифте на поверхность. Уже стемнело, тьму разгоняли яркие фонари на высоких стойках.
И я смог оценить масштабность этого комплекса. Несколько длинных многоэтажных корпусов с окнами, забранными решётками. Одноэтажная коробка из серого бетона административного здания, больше смахивающего на бункер. И рядом я заметил заросший деревьями холм, вход в который закрывали высокие бетонные ворота, освещённые сверху аварийным светом ламп.
В машине — черном «мерседесе» на сидении я увидел кофр с Canon, мою сумку, с которой я ездил на экскурсию. Мы выехали на пустынное широкое шоссе, по краям которого на фоне звёздного неба темнел высокий лес, и довольно быстро домчались до города, водитель попетлял по узким улочкам и остановился у высокого корпуса, отделанного бело-голубым камнем.
Утром я проснулся в палате, ощущая себя отдохнувшим, бодрым и весь этот мрачный разговор с Гансом, стрельба в тире, допросы стали казаться плохим сном, ночным кошмаром.
После плотного очень вкусного завтрака из мясной запеканки, яичницы, салата из свежих огурцов и отличного кофе, пришёл полицейский, которому я рассказал легенду о том, как меня похитили незнакомцы, избили, и я очнулся только здесь, в больнице. Сказал, что никого не запомнил. Полицейский довольно лениво записывал мои слова в служебный блокнот, потом спросил, будет ли советское консульство требовать расследования этого инцидента. Я ответил, что поскольку не знаю, кто это мог быть, и никого не смогу опознать, то скорее всего дело возбуждать не стоит. Кажется, эти слова его удовлетворили. И он ушёл.
А после обеда ко мне явился сам Фалин, советский посол, который прибыл из Бонна. Вместе с каким-то худощавым мужчиной небольшого роста в отлично сшитом темно-сером костюме. Посол представил его как помощника по безопасности.
— Это очень прискорбно, Олег Николаевич, — начал Фалин. — Что вы оказались в больнице. Мы обязательно составим ноту протеста в адрес полиции Мюнхена, что каким-то бандитам удалось похитить и избить гражданина СССР. Как вы себя чувствуете сейчас?
— Нормально. Немного только голова болит.
  
Я подал ему листок, где написал: «Они меня завербовали. Хотят, чтобы я передавал им данные о разработках на военных заводах Глушковска».
Ни один мускул на лице посла не дрогнул, но судя по тому, как он метнул на меня взгляд, всё понял, молча передал мою записку помощнику. Тот быстро пробежал глазами, покивал головой. И, продолжая высказывать соболезнования в мой адрес, Фалин достал «Паркер» из внутреннего кармана пиджака и сделал приписку на моем листе, показал мне: «Все инструкции получите в Москве. Не беспокойтесь».