Сладкие ягоды не для тебя
«Восемнадцать лет я служу этой семье и впервые не понимаю, что происходит».
Агафья рано стала сиротой, и ее под свое крыло взяла тетка по материнской линии Наталья Гавриловна – женщина категоричная, вспыльчивая, но совестливая и додельная. Она обшивала состоятельные семьи и кроме трудолюбия имела еще и безусловный вкус. Задолго до бальных сезонов к ней образовывалась нетерпеливая очередь – дамы желали заполучить самые красивые платья, скроенные по последней моде. И Агафья с утра до вечера помогала тетке: принимала заказчиц, угощала их чаем, подносила ткани, ленты и кружева, вырезала по выкройкам, утюжила, старательно собирала годные для отделки обрезки, убиралась… И такая жизнь устраивала бы всех и далее, но Наталья Гавриловна неожиданно вышла замуж за вдового цирюльника, имеющего двух дочерей – тринадцати и пятнадцати лет.
– У меня теперь слишком много помощниц, а тебе, Агафья, нужен свой путь. Семнадцатилетие прошло, и надо бы уже определяться, – тоном не терпящим возражений произнесла за завтраком Наталья Гавриловна. – Я могу подыскать тебе хорошего мужа или достойное место с проживанием. Связи у меня имеются, ты об этом знаешь. Так что выбирай.
Выходить замуж без любви Агафье не хотелось, а ее невыразительная внешность и сдержанный характер не способствовали развитию личной жизни. Она не ловила заинтересованные взгляды, не получала тайные послания и сама сторонилась мужчин, побаиваясь их. Поэтому выбора особого не имелось.
Хлопоты Натальи Гавриловны заняли немного больше недели и привели к тому, что Агафья переехала к зажиточным Новицким, не желающим тратить много денег на няню для своего озорного пятилетнего сына Александра. Через три года, когда у мальчика появилась гувернантка, Агафья была рекомендована помещику Дурову, отцу двух девочек-близняшек. И далее дорога судьбы уже не сворачивала: хвалебные рекомендательные письма накапливались, а искать работу, как только подопечный ребенок вырастал, не приходилось – предложения поступали сразу.
Когда Агафья переступила порог дома Щербинина, ей уже исполнилось тридцать восемь лет, и за плечами имелись неудачный роман с любвеобильным садовником и огромный опыт ухода за детьми. «Самое главное для меня – честная работа. Чтобы каждый день ложиться спать со спокойным сердцем и уверенностью, что все сделано правильно», – думала она, привыкая к новому дому, принимая его правила.
Агафья не была склонна к умилению, нежности и трепету, ее душа не прикипала к доверенному ребенку. Каждую семью она покидала без лишних эмоций, с чувством выполненного долга, довольно быстро переключая мысли на очередные заботы. Сердце дрогнуло лишь однажды – когда Агафья взяла на руки новорожденного Андрея. Нет, она не позволила себе всепоглощающей любви и не испытала материнских чувств, но дни стали ярче, а смысла в жизни – больше.
Временами Агафья сожалела, что не знает французского языка. Это позволило бы дольше задержаться у Щербинина. Пройдут годы, и Андрею потребуется образованная гувернантка и учителя, а надобность в няне отпадет. И тогда придется вновь упаковывать вещи и уезжать. «Не хотелось бы…» – с долей занозистого огорчения думала Агафья.
Андрея нельзя было назвать ласковым, спокойным и добродушным мальчиком. Летом он носился по усадьбе, не ведая усталости, пропадал в кузне или на конюшне, верховодил малышней прислуги, норовил убежать на речку, придумывал военные игры, которые частенько заканчивались «великими битвами и взятием крепости». Возвращаясь в Москву каждую осень, Андрей мгновенно превращался в городского ребенка, находя удовольствия и в светской жизни. Его осанка менялась на горделивую, взгляд становился прохладным и оценивающим, фразы приобретали стройность и выразительность, а в круг интересов попадали уже прогулки в экипажах, магазины игрушек, модные обновки и поездки на различные приемы.
Григорий Павлович требовал от Агафьи невозможного. В ее обязанности входило постоянное присутствие рядом с Андреем и воспитательный процесс, но при этом ни в коем случае нельзя было мешать юному Щербинину обретать мужской характер.
– Моему сыну дозволяется абсолютно все, ничего не запрещайте, но следите, чтобы он всегда находился в безопасности и не расстраивался. И я хочу, чтобы он вырос достойным человеком, а не избалованным.
Наказы Григория Павловича часто были сумбурны и противоречивы, однако Агафья довольно быстро привыкла к этому и выполняла свою работу так, как считала нужным, с учетом непростого характера Андрея. И она знала, что Григорий Павлович нуждается в ее решениях и заботах, и не было случая, чтобы он сделал ей замечание или оспорил какое-либо действие.
Когда Андрею исполнилось семь лет, Григорий Павлович пригласил француженку, хорошо владеющую еще и английским языком. Через год в доме появилась молоденькая, но весьма толковая и ответственная гувернантка, влюбленная во все науки сразу. «Повезло нам с ней, решительно повезло!» – восклицал Щербинин, подводя итоги первых учебных недель.
Агафья принялась считать дни до своего отъезда. Все тяжелее и тяжелее было смотреть на Андрея – расставание близилось и отменить его не представлялось возможным. Но шли месяцы, а Григорий Павлович продолжал отдавать поручения, предпочитая общаться не с гувернанткой, а с Агафьей.
– Агафья Дмитриевна, проследите, чтобы задания были выполнены, мне спокойнее, когда занятия контролируете именно вы.
В такие моменты Щербинин всегда обращался на «вы» и с официальными нотами в голосе. Наверное, подобным образом он желал подчеркнуть особую важность поручений.
Когда Андрею исполнилось десять, Григорий Павлович пригласил Агафью в свой кабинет и сообщил, что экономка покидает их семейство, так как получила небольшое наследство и планирует жить в собственном доме под Тверью.
– Агафья, я надеюсь, ты займешь ее место и избавишь меня от ненужных беспокойств и суеты. Я всегда отмечал твою добросовестность и не хочу, чтобы ты когда-либо уезжала от нас. Кардинальные перемены категорически ни к чему, да и я совершенно не расположен брать чужого человека на столь ответственную должность. Я ценю домашний покой и мне требуется уверенность в людях, находящихся рядом.
И это был тот момент, чуть ли не единственный в жизни, когда Агафья растрогалась до слез. Она и не мечтала о подобной радости, но Небеса неожиданно преподнесли особенный подарок. «Господи, спасибо», – торопливо подумала Агафья, а вслух произнесла:
– Благодарю, Григорий Павлович. Это будет для меня и честью, и счастьем.
И она чуть опустила голову, чтобы Щербинин не заметил блеска слез в глазах. Отныне можно не беспокоиться о завтрашнем дне. Вернее, завтрашний день всегда будет приносить долгожданное ощущение устроенности и тихой отрады. Потому что только эта семья тронула душу, и иной работы не надобно даже за более высокое жалованье.
Когда с Андреем случилась беда, Агафья не позволила себе погрузиться в пучину отчаяния. Еще никогда Григорий Павлович не был настолько раздавлен, растерян и беспомощен, еще никогда она не ощущала себя настолько необходимой. Черное горе сокрушало и до боли сжимало сердце, но ответственность и надежда не давали расслабиться. И это было к лучшему. Агафья выполняла все поручения, решала различные вопросы, временами и сама становилась сиделкой, неустанно молилась и гнала прочь страшные мысли. Она превратилась в скалу, не замечающую пагубных ветров, и это состояние не подпускало сокрушительные сомнения.
И чудо случилось.
И совершила его Варя.
Расскажет ли когда-нибудь Щербинин об этой девочке? Как получилось так, что их дороги пересеклись в тот момент, когда трагедия уже нетерпеливо поглядывала на часы?..
«Или самой выспросить у Варвары? Нет. Нельзя. Не мое это дело. Если Григорий Павлович посчитает нужным, то поделится со мной историей знакомства с Варей. – Агафья убрала пылинку с юбки платья и посмотрела на свое отражение в прямоугольном зеркале, обрамленном лакированной деревянной рамой с незамысловатым узором. – Андрей идет на поправку, а остальное не имеет значения. Господи, прошу тебя, пошли ему крепкого здоровья». И она перекрестилась.