Сладкие ягоды не для тебя

Варя потеряла ощущение времени и не представляла, давно или недавно она очутилась в доме Щербинина. Все казалось неважным, кроме одного – спасти того, чью руку она не отпускала. А когда слова в душе стихли, Варя перекрестилась, осторожно поднялась со стула, наклонилась над юношей и пристально, с надеждой, заглянула ему в лицо.
Ресницы дрогнули.
Глаза открылись.
Взгляды встретились.
  
Варя ойкнула от неожиданности, но отступать не стала. Ее точно сила какая-то держала, давая возможность новому и загадочному чувству пустить корни в душе. Сейчас она ощущала непонятную связь с этим юношей и не могла оторвать от него глаз. Теперь он не казался таким уж чужим – вот в чем дело…
– Ожил, чё ли? – спросила она, сама не ведая у кого.
– Андрей! – раздался возглас Щербинина, и через пару мгновений хозяин дома резко отодвинул Варю в сторону.
* * *
Андрей был все также бледен и неподвижен, но ресницы дрожали. Григорию Павловичу показалось, что тень мимолетной улыбки тронула губы сына. Невозможно, невероятно, чего только не привидится в состоянии столь сильного нервного перенапряжения. Но, с другой стороны, зная характер Андрея, Щербинин вполне мог предположить, что тот улыбнулся мысленно. Мол, дорогой отец, я на тот свет вовсе не собираюсь, а ты горевать удумал.
– Агафья, пошли за доктором! Да пусть Алексею Михайловичу скажут, что комнату я ему предоставлю, дело к ночи, – старательно сдерживая слезы, торопливо, с надрывом произнес Григорий Павлович, не оборачиваясь к экономке. – И отправь письмо в Москву профессору Воронцову, умали приехать. Нет… Что я говорю?! Я сам напишу!
Андрей опять приоткрыл глаза и закрыл их. В ушах Щербинина зазвенело, и он выпрямился, чтобы перевести дыхание и успокоить сердце. Не время поддаваться эмоциям.
– Агафья, пришли Татьяну. И пусть принесет бульона… свежего и горячего бульона… – Григорий Павлович стал говорить тише, боясь громким тоном причинить неудобство Андрею. Ему хотелось смеяться и плакать одновременно, и лишь усилием воли он сдерживал и то и другое. Но щека дергалась, а в груди оглушительно ухало.
«Я верил… я знал… Андрюша, родной мой… Теперь жизнь наладится! Господи, спасибо…» И он возвел глаза к потолку, а затем, не выдержав накала чувств, наклонился и принялся непрерывно гладить руку сына – от плеча к локтю.
– Андрюша… Андрюша…
– Григорий Павлович, все будет исполнено. А как поступить с девочкой? – раздался ровный голос Агафьи.
Щербинин настолько отдался приступу лихорадочной радости, что не сразу понял, о ком речь. Повернув голову в сторону экономки, Григорий Павлович увидел около стула Варю и приподнял брови, недоумевая, как он мог о ней позабыть. Девочка стояла спокойно, заложив руки за спину и внимательно смотрела в ответ. Из темно-русой косы выбилась короткая упрямая прядка, и именно она отчего-то вызвала звенящую вспышку раздражения. Щербинин напрягся, резко отвернулся и произнес негромко, но четко:
– Устрой ее в дальней комнате. – И не желая больше отвлекаться от сына, Григорий Павлович отправил ему переполненный любовью взгляд и позвал: – Андрей… Ты слышишь меня, Андрей?
– Отец… – почти беззвучно слетело с бледных губ.
* * *
Варя не понимала, отчего все еще стоит, а не лежит на полу. Она должна была упасть и превратиться в жухлый цветок – ромашку или мак.
«И все же мак, – пролетела прохладная мысль, – он увядает красивше».
Силы оставили ее неожиданно, поселив в ногах онемение, в руках вялость, а в груди – тяжелое изнеможение. В глазах то темнело, то рябило, губы пересохли и требовали хоть капельки воды.
Прошлой осенью Варя простыла и долго болела, и вот тогда она чувствовала себя точно так же, как высушенная былинка, послушно ждущая, когда же ее унесет ветер.
«Кипятку бы… и мёда…»
День выдался тяжелый, но дело было не в этом. Варя могла поклясться, что кто-то забрал ее душевный пыл и стойкость: стремительно вытянул их из груди. И стало страшно – отдаст ли после?
– Пойдем со мной, – слова Агафьи обожгли уши, и крепкая ладонь сжала ее пальцы. – Ты голодна? Тебе нужно помыться. Почему ты так медленно идешь? Что с тобой?
– Не знаю…
Через мгновение Варя с удивлением обнаружила, что они уже не возле кровати, на которой неподвижно лежал сын хозяина дома, а под лестницей. И Агафья дает кому-то быстрые распоряжения, повторяя их по два раза. Ее голос звучал четко, повелительно и… не давал уснуть стоя. Затем картинка сменилась, и мимо, подпрыгивая и растворяясь в воздухе, поплыли окна, столики, вазы, двери… А потом настойчиво запахло едой – вкусной, жирной, наваристой. Эти ароматы вызвали спазм в желудке и возрастающее желание разгадать их. А уж Варя всегда хорошо определяла, что готовится.
«Курица, – подумала она, вдыхая шумно и глубоко. – Сочная курица… бульон… И греча с морковью, укропом и маслом».
И эти манящие запахи дали ей силы и ускорили шаг.
– Я занимаю место экономки, называй меня Агафьей Дмитриевной.
Споткнувшись о край ковра, Варя кивнула.
Они очутились в небольшой комнате с плотно задернутыми шторами. Взгляд выхватил в полумраке кровать со стопкой подушек, и певучая колыбельная немедленно зазвучала в голове: «Баю-бай… баю-бай… люленьки-люли… баю-бай…» Варя высвободила руку и медленно, шаркая лапотками, направилась к кровати. Легла поверх мягкого бархатистого покрывала, свернулась калачиком и прошептала:
– Доброй ноченьки, Агафья Дмитриевна.
Закрыв глаза, Варя широко зевнула и почти сразу уснула, надеясь, что утром силы к ней непременно вернутся, и уж тогда она внимательно осмотрит каждый уголок дома.
 
Глава 3
 
Когда Андрей очнулся, Агафья позволила себе лишь короткую улыбку счастья – губы дрогнули, не более того. Много лет этот дом держался на ее плечах, и никогда не стоило забывать об этом: ни в горе, ни в радости. Если не она, то кто распорядится относительно бульона, проследит за сменой сиделок, пошлет за доктором, решит все вопросы, связанные с не пойми откуда взявшейся деревенской девочкой?.. А вот сердце пусть поет, оно так долго страдало в ожидании выздоровления Андрея, молило и берегло надежду.
Агафья подошла к окну, сцепила руки перед собой, чуть приподняла подбородок и замерла, наблюдая за Варей, крутившейся возле старой раскидистой липы. Девочка собирала клевер, и это занятие ей явно нравилось. Разглядывая каждый цветок так, будто тот имел бесспорную уникальность, она нюхала его и добавляла к маленькому букетику, лежащему на краю скамьи.
«Уже четыре дня она живет у нас… И кажется, ее это вполне устраивает. Кто родители Варвары? Была ли у нее семья? Есть ли она сейчас? Вряд ли… Девочка ни по кому не скучает».
Агафья никогда не позволяла себе любопытствовать или каким-либо образом подвергать сомнению решения Щербинина. Во всяком случае вслух. Но появление Вари было настолько неожиданным и невероятным, что сдерживать порыв – узнать все и сразу – удавалось с трудом. Своим присутствием девочка нарушала порядок, установленный годами, и это напрягало нервы и частенько сталкивало мысли. Однако было то, что заставляло отвлекаться от обязанностей по дому и задерживать дыхание…
Андрей пришел в себя после молитвы Вари. Она спасла его. Вымолила здравие у Господа.
«И именно этого ожидал Григорий Павлович. Он привел девочку в комнату сына, надеясь на его спасение…»
Мурашки побежали по рукам Агафьи, и она торопливо отошла от окна. В жизни случаются всякие совпадения, но невозможно забыть, как напевно и искренне произносила Варя молитву, как смотрела в потолок, как держала запястье Андрея.
  
«Мне совершенно не нужно об этом думать, – остановила себя Агафья, прогоняя очередное воспоминание. – Гораздо важнее решить, что делать с девочкой… И как к ней относиться? Прислуга шепчется, интересуется, но никаких пояснений я дать не могу».
Положение усложнялось тем, что Григорий Павлович не заговаривал о Варе. Воодушевленный, он проводил много времени около Андрея, принимал то местного доктора, то московского профессора, то спешил в церковь, то заседал в конторе, погружаясь в хозяйственные дела имения, накопившиеся за последние дни. И Агафья, раздобыв одежду для Вари у прислуги, просто ждала. Но долго так продолжаться не могло, у каждого человека в усадьбе есть статус, и исключения невозможны.