Сладкие ягоды не для тебя

– Я даю двадцать рублей и довольно, – ледяным тоном произнес Щербинин, стараясь вернуть себе привычный деловой настрой.
Сумма побольше должна была закончить отвратительный торг и заставить Матрену наконец-то привести девочку. Григорию Павловичу отчаянно не хватало уверенности в правильности принятого решения, но отступать он уже не собирался.
«Я непременно должен влиять на ситуацию, а не стоять столбом, позволяя двум деревенским бабам решать мою судьбу». Так он настраивал себя, но все же побаивался лишний раз повернуть голову в сторону Федосьи. Цепкий взгляд этой явно непростой женщины не так-то легко было выдержать.
  
– Вот уж спасибочки, барин, – мгновенно превратившись в кусок приторного мармелада, пропела Матрена. – Уж не пожалеете ни в раз. Варька не лентяйка какая-нибудь, все по дому старательно делает. И у вас баклуши бить не будет.
– Где девочка? Приведи ее. И наш разговор на этом закончен.
Григорий Павлович взял с собой приличную сумму, полагая, что деньги непременно понадобятся для расчета со знахаркой. И он бы дал еще больше, чтобы поскорее покинуть избу Матрены, но выглядеть глупцом категорически не хотелось, особенно перед Федосьей. Интуиция подсказывала, что хозяйка – бессовестная лгунья, больно ладно у нее в доме было и уж точно она не бедствовала.
– Федьку она прижила он нашего помещика Николая Петровича, – произнесла Федосья, как только Матрена выскочила за порог. Отвернувшись от денег, оставленных Щербининым на столе, она пояснила: – Поэтому-то Матренин закон тут и властвует, многое ей дозволяется. И хотя в полюбовницах она уже не ходит, а только Николай Петрович проявляет заботу и некоторые желания Матрены поощряет. Коли спор какой выйдет, завсегда она правою станется. Чуть что – приказчик прикатывает и, не ища правды, занимает сторону этой алчной лгуньи. Дураков спорить сразу нет, – Федосья поморщилась и поправила платок, убирая под него выбившуюся прядь седых волос. – А денег мне ваших не жалко, Григорий Павлович, – добавила она и хмыкнула, скривив тонкие губы. – Заплатили бы, и ушли мы. Да только не хотела я, чтобы Варя купленной была, ни к чему ей на судьбу еще и такую обиду вешать. Ну да ладно… Все равно однажды не ей это отзовется, а Матрене. Последнее дело сироту обижать – судьба непременно накажет.
Щербинин почувствовал, что в голове наконец-то образовывается холодный порядок, который обычно способствует здравым рассуждениям. Однако мелкая дрожь еще присутствовала в груди. Она перемешивалась с болезненным беспокойством за Андрея и усиливала душевные страдания.
– Я привезу ее домой… И что? Как поступать далее? Когда моему сыну станет лучше? – торопливо спросил Григорий Павлович, ожидая немедленно получить точные ответы.
– Господь управит. На него и надейтесь, – сказала Федосья сухо и окатила Щербинина, как ему показалось, сердитым взглядом. – Пусть Варя молится, более мне добавить нечего.
Продолжить разговор у Григория Павловича не получилось, хотя он остро нуждался в этом. В светлую просторную комнату сначала зашла русоволосая девочка, а следом появилась широко улыбающаяся Матрена. В правой руке она держала ведро, наполненное с горкой сливами.
«Зачем она притащила его, оставила бы в сенях…» – Щербинин уцепился за эту мысль, стараясь сконцентрировать внимание хоть на чем-то.
– Поглядите на Варюху. Помощница какая! Завсегда мне с урожаем пособит, – стала нахваливать девочку Матрена, будто боялась, что, увидев тощую и не слишком-то хорошо одетую Варю, знатный гость передумает и деньги заберет. Она прошлась вперед и поставила ведро на пол в качестве доказательства. Две сливы соскользнули, стукнулись о дощатый пол, подпрыгнули и покатились в разные стороны. – Вещичек с собой особо дать не могу, на ней же все буквально горит, да и не успела я ей новый сарафан справить. Варя, чего там стоишь? – обернулась Матрена. – Поди сюда. За тобой барин приехал, будешь в его дому служить. Да не позорь меня там!
Федосья никаких объяснений Матрене не давала, и та сама решила, что Щербинину нужна в прислуги девочка. И она не задавалась вопросом, отчего он ищет ее не в своем владении, а приехал в соседское. Обтяпать бы поскорее дельце – и ладно. У помещиков свои причуды имеются, чего тут думать-то.
До этого момента Григорий Павлович не представлял, как выглядит сирота, которую он собирался увезти из Грушовки к себе домой. И теперь смотрел на Варю с жадностью, пытаясь уловить каждый штрих ее внешности.
«Тощая… И ясно, что сирота. Ненужность в ее виде… Но смотрит-то как. Как смотрит! Словно мыслей в ее голове много, и каждая крутится, дергается и цепляется за другую. Юбка старая совсем, нитки по подолу лохматятся… Варвара. Хоть не Фёкла, и на том спасибо. Забыл, сколько ей лет… Двенадцать. Да, Федосья говорила, что двенадцать… Не отводит глаз. Не дерзкая ли она? Только этого мне не хватало».
Перед ним стояла худая и спокойная девочка. Темно-русые волосы заплетены в тугую косу, большие глаза смотрят внимательно и выжидательно – не передать словами беззащитность и силу этого детского взгляда. Лицо открытое, светлое. И не боится, не сутулится, не мнется, не кривляется.
На лбу Щербинина выступили холодные капельки пота, но он не стал доставать платок и вытирать их. Все решено, обратной дороги нет и побыстрее бы вернуться к Андрею.
– Варя, ты поедешь жить к Григорию Павловичу Щербинину, – неожиданно мягко произнесла Федосья. Подошла к Варе и три раза перекрестила ее. – Судьба твоя поворот делает, а ты прими его, не противься. Все к лучшему.
– Хорошо, – просто ответила девочка. Лицо ее осталось спокойным.
В коляске Варя не проявляла признаков тревоги, она оглядывалась по сторонам, будто никогда ранее не видела просторов полей и полос леса, коротко улыбалась, подпрыгивая на кочках, и явно получала удовольствие от неожиданного путешествия. Без сомнения, Варя впервые ехала в экипаже, и именно этим Щербинин объяснял ее поведение. Сидя рядом, он постоянно косился в ее сторону и успокаивал себя тем, что в любой момент может отправить эту чужую и непонятную сироту к прислуге.
«Вот ты забери девочку и воспитанницей сделай, жизнь ей другую дай. Сын твой глаза и откроет. Доброта всегда круг совершает и возвращается…» – запульсировали в висках слова Федосьи.
– А кто твоя мать? – впервые обратился к Варе Григорий Павлович, когда за спиной остался поворот Остьюшки с мостком и старыми высокими ивами.
Девочка помолчала немного, а затем пожала плечами, мол, не ведаю, не рассказано мне.
«Но как же так? – подумал Щербинин. – Отца можно не знать, но мать же всегда известная. Не подкидыш ты».
 
Глава 2
 
Варя и не мечтала побывать в богатой усадьбе помещика. И, усаживаясь на гладкое кожаное сиденье экипажа, ощущала некоторую растерянность, наполняющую тело слабостью. Но вместе с тем сердце стучало громко и сильно, и этот звук напоминал удары ручником о раскаленный металл в кузне.
Варя ждала этого дня.
Ждала.
И вот он наступил.
Она не испытывала страха и пока не задумывалась о том, а что ее ждет впереди. Федосья сказала принять судьбу, так иначе и быть не могло.
Кто этот мужчина? Как далеко он увезет ее?
Вопросы вспыхивали и рассыпались на кочках, когда коляска подпрыгивала. Варя смотрела то по сторонам, то в спину широкоплечему извозчику, то на свои потрепанные и великоватые лапотки.
Она покидала Грушовку почти без сожаления. Теперь не подстерегут ее мальчишки возле диких яблонь, не фыркнут девчонки, проходя мимо, не напомнит крыша кузни, которую хорошо видно с пригорка, о той боли, что пришлось пережить, потеряв бабушку и отца. А впрочем, эту боль она заберет с собой.
  
«Григорий Павлович… – имя постоянно крутилось в голове, и Варя повторяла его и повторяла. – Смотрит на меня… Чую, смотрит… Григорий Павлович… А мать моя цыганка, только я вам этого не скажу…»
Усадьба оказалась такой красивой, что Варя замедлила шаг на утоптанной дорожке, ведущей к парадному входу дома. Дорожку обрамляли светло-серые камни, между которыми местами пробивался клевер с розоватыми шариками цветов. С левой стороны две скамейки впитывали тень раскидистых лип, ровной линией тянулся давно отцветший, но сочно-зеленый лилейник. С правой – ковром расстилалась бархатная лужайка с низкими мелколиственными кустами по краю. Белоснежная беседка с легкостью выдерживала облако разросшегося вьющегося растения, а вдалеке виднелись две небольшие постройки с коричневыми крышами.