Сладкие ягоды не для тебя
Не навсегда она в Грушовке, не куковать ей здесь до старости в одиночестве. Иная судьба предназначена.
Гости к ним особо не захаживали, однако два раза приходила знахарка Федосья, живущая на краю деревни. Женщина неболтливая и сдержанная на чувства, а посмотрит – будто все мысли прознает, взгляд цепкий да долгий. Какие только слухи про Федосью не разносились по округе, но за умение врачевать каждый в деревне готов был поклониться ей в пояс. Не имелось в Грушовке двора, где бы помощи ее хоть единожды не ожидали, и никому никогда отказано не было.
В тот день бабушка накормила Варю жареной тыквой с луком. И как же хорошо было после, когда сковорода опустела, макать кусочки хлеба в желто-оранжевое масло и отправлять их в рот. Вкуснота! Чуток не хватало соли, но Варя нарочно не тянулась за ней, чтобы ни на секундочку не прерывать удовольствия. Сытая и бодрая она вышла на улицу и направилась к краю поля, где тянулся осинник и имелось особенное место с поваленным деревом. Варя залезала на ствол старого дерева, выпрямлялась, раскидывала руки в стороны, смотрела непременно в небо и шла, стараясь походить на мать.
– Я цыганка, – обычно произносила она в такие моменты, совершенно не веря в это.
То ли кровь Лалы просыпалась в Варе в минуты опасности, то ли собственное чутье берегло, но никогда ноги сучков не задевали, тело не дергалось ни вправо, ни влево, шаг оставался твердым, и беды не случалось. А беда вполне могла произойти, потому что дерево, рухнув однажды, не легло на землю – оно замерло в воздухе на своих переломанных ветках, уткнувшись макушкой в две слипшиеся березы.
И Варя бы добралась до осинника, но на пригорке мимо нее пронеслась телега, и захотелось обернуться и посмотреть ей вслед. «Хей! Хей!» – выкрикивал дед Митяй, подгоняя свою лошадь Жужу, вместо того, чтобы сбавить скорость и преодолеть резкий участок дороги с осторожностью.
Взгляд выхватил вдалеке знахарку, и Варя прищурилась, пытаясь разглядеть и выражение ее морщинистого лица, и детали всегда опрятной одежды, и широкую корзинку в руке. Федосья уже приближалась к их дому, и, не понимая почему, Варя медленно, точно заколдованная, пошла обратно.
В сенях еще витал запах жареного лука, и она улыбнулась, вспоминая вкусный обед. Странное наваждение улетучилось, и теперь душу переполняло настойчивое любопытство. А чего ж ему не быть, если цыганка Лала проживала именно у Федосьи, и, скорее всего, знахарка знает, кто такая Варя.
«О чем же они толкуют?.. А вдруг про меня говорят или про мою мать?.. Дверь-то чуток открыта… поди слышно будет, стоит лишь подойти поближе… Бабушка заругает, коли заметит… Но если я на цыпочках… и рядом со щелочкой просто постою, даже заглядывать не стану…»
И Варя бесшумно приблизилась к приоткрытой двери.
– …вот такая судьбина у сына моего, а мог бы выбрать себе девку ладную и добрую, свадьбу бы сыграли, – доносился голос бабушки, наполненный болью и горечью. – И зачем табор на постой возле нас устроился, других местов, что ли, нет…
– Любила Лала Степана. Еще как любила, – отвечала Федосья. – Перед родами она мне это сказала, видать, сердце желала успокоить. По сути, она сама была как рыбешка, попавшая в сети. Гордая и сильная – да, но несчастная.
– Когда Лала мне Варю отдавала, ее мать таких слов наговорила, что и вспоминать страшно. Сказала, что гадала на картах и на гладь воды смотрела, а потом и сон был предсказывающий, – слова стали тише, и Варя вытянула шею, боясь пропустить самое интересное. Бабушка кашлянула, помолчала немного и продолжила торопливо и прерывисто: – Сказала, что однажды за девочкой этой – и указала на нее пальцем – придет человек. Чужой и немолодой уж… Придет и ведать не будет, что за ней пришел… И надо отдать девочку, пусть увезет ее в свой дом, там ее место, там ее судьба. Я рукой на нее махнула и перекрестилась, мол, слушать не желаю, а она твердит и твердит свое… А Лала стоит молча, не шевелится, а глаза пылают. У меня аж спина взмокла.
– А что еще говорила ее мать?
– Что у этого человека горе будет горькое, посланное в наказание за жизнь его холодную и бесполезную. Но никому я внучку отдавать не собираюсь, это у них все запросто – родила и принесла. Варя – наша кровиночка. Да в ней и цыганского ничего нет, Господь так решил.
– «Однажды за девочкой придет человек… чужой и немолодой уж… и надо отдать девочку… пусть увезет ее в свой дом, там ее место, там ее судьба…» – зачем-то повторила Федосья, и каждое слово впечаталось в память.
Раздались шаги, и Варя выскочила из сеней. Подхватив подол сарафана, она перепуганной птицей полетела к осиннику. С тех пор она знала, что когда-нибудь за ней непременно явятся, но перестала этого бояться лишь после смерти бабушки и отца.
– Есть люди, которые видят больше других. И так было всегда, – подойдя к окну, глядя вслед убегающей Варе, произнесла Федосья. – Я и сама иногда вижу странное и чувствую – рано или поздно сбудется.
– А уходя, мать Лалы сказала, что девочка наша рождена, чтобы от смерти спасать. И несколько раз за жизнь ей свое умение применить придется. Силы небесные голос ее услышат.
– Спасти можно только тех, кто должен еще пожить, – еле слышно произнесла Федосья и поправила занавеску.
* * *Широкое лицо Матрены раскраснелось, голубые глаза то вспыхивали, то гасли, а подрагивающие пальцы непрестанно теребили край передника, заляпанного не пойми чем. Григорий Павлович во всяком случае уж точно не хотел знать природу этих пятен. Он смотрел на крепкую миловидную Матрену с брезгливостью, желая поскорее уехать и забыть происходящее, как страшный сон. Но рядом стояла Федосья, а дома на кровати лежал умирающий Андрей…
– Я кормила и поила ее с повторных апрельских холодов, – набивала цену Матрена, тяжело дыша от алчного волнения. – И худая Варька была, и болезная, и бестолковщина несусветная. А я угол ей дала и обувку справила: лапотки у меня всегда в запасе имеются. С таким-то отцом и подохнуть запросто, только я Варькиной погибели и не допустила. Как ее бабка померла, так и все… Никому девчонка не нужонная была, следующая бы в землицу отправилась, – Матрена оставила передник в покое, скрестила руки на груди и добавила более спокойно с нажимом: – Вот мне за доброту и причитается.
– Неправда твоя. Варя с отцом жить хотела, а когда он утонул, ты сама девчушку жадными ручонками сцапала и сказала, что отрабатывать она долг будет. Голосила на всю деревню, что отец ее деньжат тебе задолжал, – резко ответила Федосья, испепеляя Матрену взглядом.
– Вот и должок еще за ее родителем тянется, да!
– Я дам денег… Сколько нужно? – попытался вмешаться Григорий Павлович, улавливая легкое головокружение и тошноту.
– Матрена, мыслимое ли дело за ребенка деньги брать, – резанула Федосья и добавила ледяным тоном: – Бога побойся, дура глупая.
– Я не за ребенка, – нервно возразила Матрена, схватила с лавки полотенце и принялась его складывать. – А за хлеб и соль. Я Федьку одна рощу, все копеечки наперечет. Будьте добры, пятнадцать рублей на стол кладите и забирайте Варьку. И это я еще мало прошу, могла бы и поболее.
«Тринадцать рублей я обычно оставляю в ресторане на Тверской… Устрицы, щи наваристые с потрохами, окунь жареный со спаржей, пармезан, пирожки с грибами и капустой, вино крымское… – подумал Щербинин. – Пятнадцать рублей – сущая ерунда».
Он находился в растерянном состоянии и пытался убедить себя, что поступает правильно. Как привезти домой девочку? Как объяснить ее появление обществу и прислуге? И была бы она хоть из достойной семьи, но нет же! Деревенщина с грязью под ногтями.
Вот сейчас он ее увидит, и непременно окажется грязь под ногтями…
И не обман ли это все? Разве может ребенок помочь в такой беде?
Не вслушиваясь в дальнейший спор, Григорий Павлович задержал дыхание, пытаясь сосредоточиться. Андрей… Нужно перепробовать все способы, чтобы его спасти. «Не сыну твоему это наказание, а тебе. Добра ты в жизни не делал…» – вспомнились слова Федосьи, и Щербинин вновь посмотрел на Матрену. Это ж получается, что сын страдает из-за него. Кто знает, какие высшие силы на свете имеются и как на земле все устроено… Нельзя сомневаться, нельзя! Надо действовать, а ответы на вопросы непременно отыщутся.