Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ)

Он не писал. Он просто сидел и смотрел на дверь. Его глаза, холодные и серые, как балтийская вода в ноябре, впились в меня, как только я переступил порог.
Я не стал кланяться в пояс. Не стал шаркать ножкой. Я вошел строевым шагом, четко, но без солдатской деревянности, остановился в трех шагах от стола и слегка наклонил голову.
— Андрей Петрович Воронов. По вызову Его Высочества прибыл.
  
Опперман молчал секунду. Взвешивал. Оценивал. Не костюм, нет — он смотрел глубже. Искал бегающие глазки, трясущиеся руки, испарину на лбу — верные признаки афериста.
— Воронов, — прогрохотал он. Голос был под стать внешности — гулкий, басовитый. — Наслышан. «Огненный шаман», так вас тут, кажется, называют? Лекарь, геолог, механик, а теперь еще и… — он взял со стола бумагу и брезгливо отбросил её, — повелитель молний?
— Инженер, Ваше Превосходительство, — спокойно поправил я. — И предприниматель. Никакого волшебства. Только физика и сопромат.
Опперман хмыкнул. Это был недобрый звук.
— Физика, говорите? Я всю жизнь в инженерии. Я строил крепости по всей Империи. Я знаю, что такое физика. Это камень, чугун и порох. А то, что описывают в докладах… передача мыслей по воздуху? Искры, летящие через версты?
Он встал. Огромный, глыба в мундире.
— Я видел таких, как вы, в Петербурге, — он обошел стол, приближаясь ко мне. — Приходят с горящими глазами. Просят миллионы на «эфирные бомбы» или «подводные самоходы». А потом исчезают с деньгами, или, что хуже, строят нелепые игрушки, которые ломаются от чиха.
Он навис надо мной. От него пахло крепким табаком и старой кожей.
— Великий Князь молод и горяч. Он верит в прогресс. А я верю в то, что можно пощупать руками. Если вы привезли мне цирковую коробку с зеркалами и магнитными фокусами, Воронов, я вас уничтожу прямо здесь. Сошлю туда, где Макар телят не гонял, за растрату высочайшего доверия. Вы меня поняли?
Воздух в кабинете сгустился. Степан, стоявший у дверей, кажется, перестал дышать.
Я выдержал его взгляд. Не отвел глаз.
— Я привез не фокусы, Ваше Превосходительство, — сказал я твердо. — Я привез инструмент. Такой же надежный, как саперная лопатка. Пощупать хотите? Прикажите занести?
Опперман прищурился. Моя наглость его не разозлила — скорее, удивила. Шарлатаны обычно начинают лебезить или сыпать псевдонаучной латынью.
— Заносите, — бросил он.
Двери открылись, и Игнат с пластунами внесли два зеленых ящика. Поставили их прямо на полированный стол губернатора, подвинув карты.
Генерал подошел к ящикам. Обошел кругом, как волк вокруг капкана.
— Дерево? — он постучал костяшкой пальца по крышке. — Грубая работа. Щели залиты… воском?
— Смесь парафина, дегтя и канифоли, — пояснил я. — Герметичность. Этот ящик может пролежать в луже сутки, и внутри будет сухо.
Опперман скептически скривил губы.
— Открывайте.
Я щелкнул замками. Откинул крышку.
Генерал склонился над «внутренностями» первой станции. Он ожидал увидеть хрупкие стекляшки, тонкие проволочки, дрожащие стрелочки — всё то, что обычно ассоциируется с лабораторными приборами.
Вместо этого он увидел «кирпич».
Толстые медные шины. Массивные винтовые зажимы. Катушка, залитая воском так, что ей можно было гвозди забивать. Никакого изящества. Грубая, брутальная функциональность.
Опперман протянул руку. Его толстые, узловатые пальцы ухватились за катушку Румкорфа. Он дернул её. Сильно, проверяя на прочность.
Катушка даже не шелохнулась. Она сидела намертво, притянутая стальными скобами.
— Хм, — выдавил он. — А это что?
Он ткнул пальцем в когерер — стеклянную трубку с опилками. Самое уязвимое место.
— Сердце прибора, — ответил я. — Когерер. Трубка в демпфере.
Генерал надавил пальцем на трубку. Войлочная подушка спружинила. Он надавил сильнее. Стекло выдержало.
— Почему так просто? — он поднял на меня глаза. В них больше не было презрения, только холодный интерес и подозрение. — Где механика? Где часовые механизмы? Где тонкая настройка?
— В пехоте нет места тонкой настройке, Ваше Превосходительство, — отчеканил я. — Солдат в окопе, с замерзшими пальцами, не будет крутить верньеры. Ему нужно: включил, нажал, работает.
Опперман снова уставился в ящик. Он искал подвох. Он искал фальшивое дно, скрытые провода, идущие через ножки стола. Он даже заглянул под стол, не сгибая спины. Хотя, до этого сам видел, что ящик только что принесли.
— А питание?
— Аккумуляторы. Стеклянные банки в ячейках. Электролит не выплескивается. Заряда хватает на двое суток интенсивной работы.
— И как эта штука… передает? — он задал главный вопрос. Не «работает ли», а «как». Он хотел подловить меня на незнании теории.
— Разряд, — я указал на искровой промежуток. — Создает возмущение в эфире. Электромагнитную волну. Как камень, брошенный в воду, пускает круги. Только эти круги невидимы и летят со скоростью света. А вот эта трубка с опилками, — я показал на приемник во втором ящике, — чувствует эту волну. Опилки слипаются, замыкают цепь, молоточек бьет — слышен щелчок.
— Опилки слипаются… — протянул он, словно пробовал слова на вкус. — И всё?
— И всё. Гениальное должно быть простым, генерал. Чем сложнее система, тем быстрее она ломается в бою.
Опперман выпрямился. Он снова посмотрел на меня, но теперь уже как на равного. Как инженер на инженера.
— Вы говорите складно, Воронов. И ящики ваши сколочены крепко, не поспорю. Крепче, чем иные телеги интендантства. Но слова — это ветер.
Он отошел к окну, заложив руки за спину. За стеклом шумел весенний город, не подозревающий, что здесь, в кабинете, решается, станет ли он столицей новой эры.
— Я не верю в лабораторные опыты, — сказал он, глядя на улицу. — В тепле, на одном столе, любой дурак может заставить стрелку дергаться. Может, у вас там магнит под столешницей.
Он резко повернулся ко мне. В его глазах вспыхнул злой огонек.
— Вы готовы к настоящему испытанию? Не здесь. В поле. В грязи.
— Всегда готов, — я даже не моргнул.
— Завтра, — приказал Опперман. — Рассвет. Одну станцию оставите здесь, в моем кабинете. Вторую заберете с собой и отвезете… скажем, на Шарташ. Это верст семь по прямой, через лес и холмы.
Он подошел к столу и ударил по нему ладонью.
— Если я здесь, сидя в этом кресле, получу от вас сообщение… четкое, ясное сообщение, а не треск… Тогда я подпишу акт. И лично доложу Великому Князю, что вы не вор и не шарлатан.
Он сделал паузу, и его лицо стало жестким, как гранитная плита.
— Но если эта штука промолчит, Воронов… Или если я поймаю вас на жульничестве с «гонцами»… Я сотру вас в порошок. Вместе с вашим заводом и вашими «кирпичами». Согласны?
Я посмотрел на зеленые ящики. Мои «уродцы». В них была вложена душа Анны, руки Архипа, расчеты Раевского. Семь верст через сырой лес? Для «Серии Б» это была прогулка.
Я улыбнулся. Широко и нагло.
— Семь верст — это для разминки, Ваше Превосходительство. Но да будет так. Только уговор: текст сообщения выбираете вы. И запечатываете в конверт. Чтобы без сомнений.
Опперман хмыкнул. Кажется, уголок его рта дрогнул в подобии усмешки.
— Дерзкий. Люблю дерзких. Если они не дураки. Свободны, Воронов. Готовьтесь. Завтра будет… интересный день.
Я щелкнул каблуками и вышел. Спина была мокрой от пота, но руки не дрожали.
* * *
Утро выдалось таким, что впору было вешаться или пить горькую. Низкое, свинцовое небо над Екатеринбургом давило на крыши, а мелкая морось превращала дороги в чавкающее месиво. Но в кабинете губернатора Есина атмосфера была ещё хуже. Здесь пахло не сыростью, а страхом и безысходностью.
  
Сам Есин жался в уголке своего роскошного дивана, стараясь слиться с обивкой. Он понимал: если сегодня мои «зеленые кирпичи» облажаются, щепки полетят в первую очередь в него — за потворство шарлатану.
Посреди стола, расчищенного от карт и чернильниц, стояла станция «Серия Б». Мой «уродец». Глядя на его грубые сосновые бока и торчащие клеммы, я чувствовал странную нежность. Как родитель смотрит на своего гениального ребенка перед школьной олимпиадой.