Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ)

Яков, наш главный мастер по «тонкой» механике, подошел к столу, держа в руках последний комплект аккумуляторов.
— Кислоту залили? — спросил я. — Плотность проверили?
— Обижаете, Андрей Петрович, — Яков хмыкнул, ставя тяжелые стеклянные банки в специальные гнезда внутри корпуса, обложенные пропитанным воском войлоком. — Как в аптеке. Пробки запарафинены. Даже если этот ящик с телеги уронить и он кувырком пойдет — ни капли не прольется.
  
— А если лошадь лягнет?
— Лошадь ногу сломает, — уверенно заявил Яков.
Я кивнул. Этого я и добивался. Военная приемка — штука жестокая, особенно когда принимают не интенданты за взятку, а люди, лично заинтересованные в результате. Николай Павлович шутить не любил.
— Открывай, — скомандовал я.
Яков откинул крышку.
Внутри царил идеальный порядок. Мой фетиш. Монтаж на шине, никакой «паутины». Каждый провод жестко закреплен скобами. Клеммы — огромные, под любую отвертку или монету. Инструкция — не талмуд на сто страниц, а деревянная табличка, прибитая к внутренней стороне крышки. Три пункта. «1. Подключи антенну. 2. Включи рубильник. 3. Жми ключ».
Для особо одаренных рядом была выжжена схема: куда тыкать провод «земля», а куда — провод «небо».
— Включай, — сказал я.
Раевский щелкнул тумблером.
Тишина. Никакого гудения, треска или искр. Так и должно быть. Режим ожидания.
— Передача, — скомандовал я.
Поручик нажал на ключ.
ТРРРЯСЬ!
Звук разряда был сухим и коротким.
— Ток в антенне есть, — констатировал Раевский, глядя на простой стрелочный прибор — гальванометр, встроенный в панель.
— Прием?
В другом конце избы, где стояла «ответная» станция, зашелестел, защелкал механизм самописца.
— Сигнал чистый, — доложила Аня. Она сидела там, в полумраке.
Я подошел к ней. Она подняла голову, поправила выбившуюся прядь. Усталая. Господи, какая же она была усталая. Синяки под глазами залегли тенями, пальцы испачканы чернилами и графитом. Но глаза сияли.
— Ты успел, Андрей, — тихо сказала она. — Март на дворе. Весна. И они готовы.
Я наклонился и поцеловал её в макушку.
— Мы сделали невозможное.
Я вернулся к столу, где лежал лист хорошей, плотной бумаги. Доклад.
Письмо Николаю.
Это был самый сложный документ, который мне приходилось писать в этом веке. Сложнее векселей, сложнее ультиматумов Демидову. Здесь нельзя было давить, нельзя было угрожать, но и лебезить было нельзя. Будущий Император не терпел лакеев. Ему нужны были исполнители. Твердые, знающие себе цену профессионалы.
Я взял перо. Обмакнул в чернильницу.
Почерк у меня был так себе — не каллиграфический, как у профессиональных писарей, а резкий, угловатый, «врачебный». Но я решил писать сам. Лично.
«Его Императорскому Высочеству Великому Князю Николаю Павловичу…»
Официальная шапка. Скучно, но необходимо. А дальше…
«Ваше Высочество. Приказ выполнен. Опытная партия аппаратов беспроводного телеграфирования системы Воронова в количестве десяти комплектов готова к отправке и испытаниям. Изделия прошли внутреннюю проверку на дальность, надежность и устойчивость к походным условиям…»
Я писал и чувствовал, как каждое слово ложится на бумагу тяжелым кирпичом.
«…Аппараты унифицированы. Детали взаимозаменяемы. Для обслуживания не требуется инженерного образования — достаточно грамотного унтер-офицера. Мы создали не научный курьез, а инструмент. Оружие связи…»
Я отложил перо, когда дошел до финала.
«…Готов лично представить изделия и продемонстрировать их работу в любых условиях, которые Ваше Высочество сочтет нужным назначить. Честь имею, Андрей Воронов».
Я перечитал. Сухо. По-военному. Никаких «смиренно просим» или «уповаем на милость». Я предлагал товар. Лучший товар в мире на данный момент. И я знал это.
Еще неделю назад мы с обозом отправили послание губернатору, о необходимости доставки груза. И вот, фельдъегерь прибыл.
— Степан! — крикнул я.
Дверь отворилась, и вошел мой управляющий. Он тоже выглядел торжественно, понимая важность момента.
— Сургуч готов?
— Так точно, Андрей Петрович.
Я свернул письмо, капнул красным сургучом и с силой прижал свою печатку. Ворон. Мой новый герб, который я сам себе придумал.
Потом я подошел к ящикам. Огладил шершавое, еще пахнущее маслом дерево.
Это была точка невозврата.
  
Глава 18
 
Эфир, как известно, штука капризная, но в тот день он принес весть почище любого шторма. Приёмник в моей конторе ожил около полудня. Самописец, скрипя по бумажной ленте, выплюнул серию точек и тире, которые заставили меня отложить бутерброд с салом и подобраться, как гончая на охоте.
Сообщение шло с «Глаза», куда прибыл человек от Степана, который был в городе, чтоб оперативно передать мне сообщение.
«Приехал. Карл Иванович Опперман».
Я перечитал ленту дважды. Опперман. Это вам не губернатор Есин, которого можно купить ремонтом церквей, и не Николай Павлович, который, при всей своей суровости, падок на технологические новинки. Это — профессиональный скептик и инженер. Человек, который строил крепости и наводил понтонные переправы под огнем, и который наверняка видел сотни прожектеров, обещавших царю вечный двигатель или крылья из гусиного пуха.
Он приехал не восторгаться. Он прибыл разоблачать.
— Игнат! — гаркнул я в приоткрытую дверь.
Усатая физиономия просунулась мгновенно, словно он караулил под порогом.
— Готовь обоз. Только легкий, парадный. Но под сукном. Грузим «посылки».
— Те самые? Зеленые ящики? — уточнил Игнат.
— Они самые. И скажи мужикам, чтоб грузили не как дрова, а как иконы. Если хоть одна пайка отойдет — шкуру спущу.
Я встал и подошел к отпалированному металлу, заменяющему зеркало — осколку цивилизации на бревенчатой стене. Из отражения на меня смотрел крепкий мужик с обветренным лицом, в добротном суконном сюртуке, но без всяких там позументов и аксельбантов.
— Ну что, Андрей Петрович, — сказал я своему отражению. — Пора сдавать экзамен. Билет номер один: как не уехать на каторгу за растрату казенных надежд.
* * *
Дорога до Екатеринбурга превратилась в весеннее месиво, но мы шли ходко. Я взял с собой Аню и Раевского. Это была наша партия и они были нужны мне чтоб принять или передать сигнал. Но рисковать я должен был только своей головой. Если генерал решит, что я шарлатан, пусть вяжет одного меня, не трогая завод.
Еще с нами были Игнат и пара надежных пластунов. Ну и десять ящиков «Серии Б», укутанных в войлок и рогожу.
Город встретил нас сыростью и запахом конского навоза. Губернаторская резиденция, обычно тихая и сонная, сегодня напоминала растревоженный улей. У крыльца стояли казенные кареты, курили вестовые, бегали адъютанты с папками.
Степан встретил меня у ворот. Вид у него был бледный.
— Андрей Петрович, — зашептал он, семеня рядом, пока я шел к крыльцу. — Зверь, а не человек. Есина уже два раза распек за состояние дорог, полковника жандармерии выгнал вон за нечищеные сапоги. Говорит, что на Урале развели воровство и мистику, и что он приехал «выжигать каленым железом».
— Отлично, — кивнул я. — Люблю людей с позицией. Где он?
— В большом кабинете. Вас ждут.
Я остановился. Оправил сюртук. Проверил, на месте ли записная книжка с расчетами.
— Игнат, ящики в приемную. И жди команды.
Двери распахнулись.
Кабинет, который Есин любил украшать цветочками и пасторальными картинами, преобразился. Все лишнее было вынесено. Посреди комнаты стоял огромный дубовый стол, заваленный картами и чертежами.
За столом сидел Он.
  
Генерал Опперман был похож на старый, обветренный утес. Крупная голова с коротким ежиком седых волос, лицо, изрытое оспой и глубокими морщинами, тяжелый подбородок, лежащий на жестком воротнике мундира. Эполеты тускло поблескивали, словно тоже устали от службы.