Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ)

  
Глава 12
 
Растопка — это не просто закидывание дров в топку. Это священнодействие. Если хотите — прелюдия. Нельзя просто взять и сунуть в холодное нутро «зверя» лопату угля, надеясь, что он сразу зарычит от удовольствия. Нет, к нему нужен подход. Ласка.
— Щепу давай, — тихо скомандовал я, стоя у открытой дверцы топки.
Лицо обдало могильным холодом чугуна. «Ерофеич» был ледяным, мертвым. Внутри пахло металлом и свежим деревом.
  
Сенька, благоговейно дыша, протянул охапку сухих смолистых щепок. Я уложил их «колодцем», как учили старые таежники. В центр — кору бересты.
— Лучину.
Анна передала мне горевший пруток. Наши пальцы снова соприкоснулись, и даже сквозь грубую ткань перчаток я почувствовал дрожь её рук. Волнуется. Мы все волнуемся так, будто сейчас роды принимаем у слонихи.
Огонек лизнул бересту. Она сжалась, почернела и весело занялась, передавая пламя лучине.
— Тяга есть? — спросил я, не оборачиваясь.
— Заслонка открыта на четверть, — глухо отозвался Архип. Он стоял рядом с самодельным манометром, вперившись в него взглядом, как кобра в дудочку факира. — Дымоход чистый.
Огонь внутри загудел. Робко, неуверенно. Металл топки начал потрескивать, принимая первое тепло. Я подкинул поленья потолще — сухую березу, припасенную специально для этого момента.
— Ждем, — выдохнул я, закрывая дверцу, но оставляя поддувало открытым.
Теперь самое противное. Ожидание.
Мы стояли вокруг машины кругом, словно сектанты, призывающие демона. Белесый дым, повалил из трубы густым столбом, смешиваясь с падающим снегом. Ветер подхватывал его и уносил в сторону тайги.
— Гудит, — прошептал Яков, приложив ухо к клепаному боку котла.
Отметка на манометре лежала на нуле, как приклеенная. Вода в котле — это вам не чайник. Четыреста литров ледяной жижи нужно прогреть до кипения.
Прошло десять минут. Двадцать.
— Подсыпай, — скомандовал я.
Теперь в ход пошло главное блюдо. Антрацит. Черный, блестящий, жирный. Тот самый, ради которого мы чуть не погибли у вогулов. Который мужики с таким усилием доставляли сюда по замерзшей земле. Я зачерпнул совком уголь и аккуратно, веером, рассыпал его поверх прогоревших дров.
Внутри что-то ухнуло. Дым из трубы сменил цвет. Стал черным, маслянистым.
— Пошло, родимое… — пробормотал Архип. — Давление, Петрович! Поднимается!
Я метнулся к прибору. И правда. Отметка сдвинулась с места и поползла вверх.
Одна атмосфера.
Котел начал издавать звуки. Это была симфония расширяющегося металла. Щелчки, скрипы, глухие удары, словно кто-то сидел внутри и бил молоточком по стенкам. «Ерофеич» расправлял плечи. Чугун, сталь, медь — всё это нагревалось с разной скоростью, выбирало зазоры, натягивалось.
Я достал из кармана свой самодельный стетоскоп — верную трубку, переделанную из воронки и куска шланга. Прижал к цилиндру.
Слушал.
Шум воды. Бурление. И… свист. Тонкий, противный свист.
— Травит! — крикнул я, отнимая трубку. — Левый фланец, нижний болт! Архип, сильнее зажми!
Кузнец среагировал мгновенно. Он полез прямо в облако пара, которое начало сочиться из-под прокладки.
— Тяни! — орал я ему в спину. — На горячую тяни, пока медь мягкая!
Архип рычал, наваливаясь на рычаг всем весом. Пар бил ему в лицо, он щурился, кашлял, но не отступал.
— Есть! — гаркнул он, отваливаясь в сторону и вытирая закопченное лицо снегом. — Заткнул пасть!
Две атмосферы. Три.
Машина вибрировала. Мелкая дрожь передавалась в землю, в подошвы сапог. Казалось, «Ерофеич» дрожит от нетерпения. Или от страха перед тем, что ему предстоит.
— Сальники проверь! — скомандовал я Якову.
Тот полез к штокам поршней, где набивка из промасленной пеньки должна была держать давление.
— Сухо, Петрович! — доложил он, сияя. — Держит! Анна Сергеевна не зря расчет давала, втулка сидит мертво!
Анна стояла, сцепив руки на груди. Она не смотрела на манометр. Она смотрела на меня. В её глазах был немой вопрос: «Не рванет?»
Я подмигнул ей. Нагло, уверенно, хотя у самого поджилки тряслись.
— Четыре, — констатировал Архип. — Рабочее.
— Мало, — отрезал я. — Качай до шести. Мне нужен запас. Мне нужен рывок, чтобы стронуть эту тушу с места.
— Шесть — это край, Петрович! — взмолился Яков. — Сначала испытать, обкатать!
— Да, знаю я, — огрызнулся я с улыбкой.
Повисла тишина.
— Знать это одно, Андрей Петрович, а вот… — начал Архип, но я его перебил.
— Ты давай под руку мне не ворчи! — рявкнул я. — Сейчас до шести. Но если не хватит давления сорвать примерзшие гусеницы, мы тут до весны простоим!
Архип сплюнул, перекрестился левой пяткой и полез наверх. Звякнул металл. Клапан замолчал, перестав стравливать излишки. Теперь мы сидели на пороховой бочке с зажженным фитилем.
Пять атмосфер.
Гудение котла стало низким. Трубы звенели от напряжения. Казалось, воздух вокруг сгустился.
Пять с половиной.
Шесть.
— Пора, — сказал я сам себе.
Я подошел к главному вентилю подачи пара. Бронзовый штурвал, горячий даже сквозь рукавицу.
Посмотрел на своих людей. Грязные, черные, измученные, с красными от недосыпа глазами. Их было жалко до слез. И я гордился ими до чертиков.
— От винта! — заорал я, используя фразу, которая родится только через сто лет, но здесь и сейчас она подходила идеально.
Я рванул вентиль на себя. До упора.
ПШШШШШ!!!
Звук был такой, словно лопнуло небо.
Из продувочных кранов, которые я забыл закрыть (идиот!), ударили две струи перегретого пара. Белое, кипящее облако мгновенно окутало машину, скрыв её из глаз.
Кто-то закричал. Сенька упал в снег, закрывая голову руками. Яков отшатнулся, споткнулся и сел на задницу. Все решили — взрыв.
Я стоял в центре этого белого ада, ничего не видя, чувствуя, как влажный жар пропитывает одежду.
«Ну давай же… Давай, урод железный…» — молился я про себя.
И тут, сквозь шипение, раздался другой звук. Тяжелый. Металлический.
БАМ.
БАМ.
Это поршни ударили в крайних точках.
А потом — ритм.
ЧУХ!
Облако пара дрогнуло.
ЧУХ!
Снег под гусеницами скрипнул.
ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!
Звук нарастал, ускорялся, превращаясь в мощное, размеренное дыхание гиганта. Пар начал рассеиваться, открывая вид на рычаги и валы.
Огромные шатуны, блестящие смазкой, ходили вперед-назад, толкая маховики. Цепная передача натянулась, зазвенела, вгрызаясь зубьями.
Гусеницы дернулись.
ХРЯСЬ! — это лопнул лед, сковавший траки за ночь.
И «Ерофеич» пополз.
Не поехал — нет, это слово не подходило для такого монстра. Он попер. Медленно, неумолимо, перемалывая снег в труху своими дубовыми лапами.
Земля дрожала.
— Едет!!! — закричала Анна. Не своим голосом, тонким, девчачьим визгом, перекрывая грохот машины. — Едет, Андрей!!!
Архип стоял, разинув рот, и его борода тряслась в такт ударам поршней.
— Едрит твою налево… — прошептал он. — Живой!
Оглушенный грохотом и собственным счастьем я остановил наше уродливое, неуклюжее, но прекрасное детище, которое пыхтело дымом и паром.
* * *
Я стоял на этой дрожащей палубе, как капитан «Летучего Голландца», только вместо парусов у меня были клубы пара, а вместо моря — бесконечная уральская тайга.
— Лезь! — перекрикивая грохот машины, я протянул руку вниз.
Анна стояла внизу, задрав голову. В её глазах плескался дикий, почти детский восторг. Она схватила мою ладонь — забинтованную, как и её собственная, но крепкую.
Я дернул её вверх. Она оказалась удивительно легкой, взлетела на площадку управления, как птичка, тут же вцепившись в поручень одной рукой, а второй ухватившись за меня. Тулуп на ней был распахнут, шарф развевался, на щеке — как обычно пятно сажи. Господи, да она была сейчас красивее, чем на любом императорском балу.
  
— Держись! — гаркнул я ей прямо в ухо.