Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ)

— Ну вылитый мой дед Ерофей. Такой же угрюмый, пузатый, и перегаром от него несет за версту. Еще и тяжелый на подъем, зараза.
Артель грохнула смехом — нервным, истеричным, но искренним. Так наш «паровой танк» обрел имя. И теперь «Ерофеич» стоял на высоких стапелях из бруса, нависая над нами, как чугунный идол, требующий жертвоприношений.
По расчетам Анны — четыре тонны. Двести пятьдесят пудов, если говорить на местном наречии. Четыре тонны железа, дуба, воды и амбиций, которые нужно было спустить с метровой высоты на грешную землю, не перевернув и не раздавив половину сборной команды.
  
— Веревки проверили? — хрипло спросил я, обходя монстра по кругу в десятый раз.
— Пенька новая, просмоленная, — отозвался Яков, который, кажется, постарел за эту ночь лет на пять. — Блоки смазаны.
— Клинья?
— На месте.
— Ну, с Богом.
Операция предстояла почище нейрохирургии. Кранов у нас не было. Домкратов гидравлических — тоже. Была только физика за седьмой класс, система рычагов и грубая мужицкая сила.
План был прост и опасен, как бритва: мы подводим под гусеницы наклонные аппарели, сбиваем страховочные тумбы и на тросах, через полиспасты, медленно стравливаем махину вниз. Ошибка в синхронности — и «Ерофеич» клюнет носом, завалится на бок и превратит наши мечты (и пару человек) в мокрое место.
Я встал на ящик из-под гвоздей, чтобы видеть всю площадку. Голос я сорвал еще вчера, поэтому теперь сипел, как Дарт Вейдер с ларингитом, но меня слышали.
— Слушай мою команду! Без суеты! Кто дернет раньше времени — лично руки оторву и к котлу приварю!
Анна стояла чуть в стороне, прижимая к груди планшетку с расчетами развесовки. Она была бледнее снега. Кусала губы так, что, казалось, вот-вот пойдет кровь. Я понимал её: там, на бумаге, все сходилось. Центр тяжести, векторы сил, углы наклона. Но бумага терпит все, а чугун ошибок не прощает.
Она поймала мой взгляд. В её глазах плескался животный ужас пополам с решимостью камикадзе. Я подмигнул ей. Вышло криво, наверное, похоже на нервный тик, но она слабо кивнула в ответ.
— По местам! — скомандовал я, вскидывая руку.
Двадцать мужиков навалились на канаты. Архип с кувалдой встал у головных клиньев.
— Тянем помалу! Натягивай!
Веревки заскрипели, натягиваясь, как струны. Деревянные балки стапеля застонали, принимая вес машины. «Ерофеич» дрогнул, словно просыпаясь.
— Архип, выбивай!
Удар. Еще удар.
Передние чурбаки-подпорки отлетели в сторону. Теперь нос машины висел на канатах и задних опорах.
— Трав-и-и-и! — заорал я. — По полсажени! Синхронно! Левый борт, не отставать!
Машина накренилась. Медленно, неохотно она поползла носом вниз, на аппарели. Скрип стоял такой, что закладывало уши. Казалось, самому воздуху больно от этого звука.
Я смотрел на гусеницы. Дубовые траки с железными клыками коснулись наклонных бревен.
— Есть контакт! — выдохнул Сенька.
— Теперь задницу! — скомандовал я. — Подводи ваги! Снимаем с тумб!
Это был самый критический момент. Перенос веса. Машина сейчас балансировала, как канатоходец.
Внезапно раздался звук, похожий на пистолетный выстрел. Сухой, резкий треск.
— Стой!!! — завизжала Анна, и её голос сорвался на фальцет.
Я увидел это, как в замедленной съемке. Правая задняя опора — толстенный сосновый брус — пошла трещиной. Скрытый, внутренний сучок. Гнильца, которую мы проглядели.
Брус лопнул.
«Ерофеич» ухнул правой стороной вниз.
Рывок был страшный. Канаты на правом борту лопнули с пушечным хлопком, хлестнув по воздуху. Мужиков, державших их, швырнуло в сугроб.
Машина начала валиться на бок. Медленно, неотвратимо, как падающая башня.
Центр тяжести смещался. Еще секунда — и четыре тонны железа рухнут с полуметровой высоты на бок, сминая подвеску, котел, трубы… Это конец. Мы его не поднимем. Мы сломаем всё, что строили всё это время.
В голове щелкнуло. Ясно и без эмоций.
Вектор силы. Угол падения. Чтобы выровнять его, нужно убрать опору с другой стороны. Мгновенно. Резко. Дать ему упасть плашмя, а не кувырком.
— Прочь! — заорал я, спрыгивая с ящика.
Я не думал. Я просто увидел единственный шанс. Левая задняя опора все еще держала угол, заставляя машину опрокидываться дальше. Её надо было убрать. Выбить клин.
Я рванул вперед, прямо под накренившийся борт многотонной смерти.
— Андрей, нет!!!
Крик Анны резанул по нервам, но я уже был в зоне поражения. Я видел над собой черное, маслянистое днище, видел заклепки, которые мы клепали вчера. Оно надвигалось на меня, закрывая небо.
Валявшаяся в снегу кувалда Архипа перекочевала в руку по ходу движения. Тяжелая, пудовая.
Я перехватил рукоять, вкладывая в замах всё отчаяние, всю злость, всю свою жизнь, которая сейчас висела на волоске.
— А-а-а-а!
Удар.
Деревянный клин, державший левую опору, вылетел пулей. Балка, потеряв упор, спружинила и отскочила.
«Ерофеич» потерял последнюю точку опоры.
Я прыгнул в сторону, вжимаясь лицом в колючий снег, перекатываясь, пытаясь уйти из-под удара воздушной волны.
БУМ!
Земля подпрыгнула. Меня подбросило, зубы клацнули так, что я прикусил язык до крови. Снежная пыль взметнулась белым облаком, накрывая всё вокруг. Грохот удара отдался в печенках, в каждом позвонке.
Потом наступила тишина. Глухая, звенящая. Слышно было только, как сипит пар из предохранительного клапана.
Я лежал, уткнувшись носом в рукав, и боялся открыть глаза.
Он перевернулся? Разбился?
— Живой… — прошептал кто-то рядом.
Я поднял голову, сплевывая красную слюну на снег.
«Ерофеич» стоял.
Он не перевернулся. Он стоял на своих деревянных лапах, ровно, гордо, по брюхо в облаке снежной пыли. Снег под ним просел, спрессовался, но… держал! Он не провалился до земли! Он не утонул!
Мои широченные гусеницы, над которыми мы корпели, проваривая их в масле, сработали как снегоступы. Четыре тонны распределились по площади, и давление на грунт оказалось не больше, чем у лыжника.
— Стоит… — просипел я, чувствуя, как начинает колотиться сердце — только сейчас, запоздало догоняя события.
Ко мне подбежала Анна. Она упала на колени прямо в сугроб, хватая меня за плечи, тряся, ощупывая лицо дрожащими руками.
— Ты идиот, псих! Ты сумасшедший! — кричала она, и по её щекам текли слезы. — Тебя же могло… всмятку!
Её глаза были огромными, черными от расширенных зрачков. Она колотила меня кулачками по груди, вымещая страх.
— Расчет… — прохрипел я, пытаясь улыбнуться разбитыми губами. — Расчет верный, Аня. Площадь опоры…
— К черту расчет! — она вдруг обхватила мою шею руками и прижалась мокрой щекой к моей щеке. — Живой… Господи, живой!
Архип подошел к машине. Осторожно, как к дикому зверю. Пнул трак носком сапога. Тот отозвался глухим, надежным звуком.
— Ну, Ерофеич… — прогудел кузнец, снимая шапку и вытирая пот со лба, несмотря на мороз. — Ну и напугал ты нас, ирод окаянный. Характер-то… характер дедовский, точно.
Он повернулся ко мне, сидящему в снегу в объятиях Анны, и широко ухмыльнулся в бороду.
— Амортизация, говоришь, Андрей Петрович? Дерево сыграет? Сыграло, мать его! Да так, что у меня чуть сердце не остановилось!
Сенька и Яков хохотали, присев в снег, сбрасывая напряжение. Это был истерический смех людей, которые только что заглянули в глаза бездне и показали ей кукиш.
Я осторожно отстранил Анну, заглянул ей в глаза.
— Ну что, инженер Демидова? — тихо спросил я. — Мы на плаву. Точнее, на снегу.
Она всхлипнула, вытирая глаза тыльной стороной забинтованной ладони, и вдруг улыбнулась — той самой сияющей, безумной улыбкой победителя.
  
— Мы на снегу, Воронов. Мы сделали это.
«Ерофеич» смотрел на нас своим уродливым телом, словно подтверждая: да, сделали. Теперь оставалось только растопить, подкинуть угля и проверить, умеет ли эта гора железа еще и двигаться. Но самое страшное было позади. Гравитацию мы победили. Осталось победить расстояние.