"Фантастика 2024-121". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)
И жандармерия выяснила, что моторы, исчезающие с армейских складов якобы в мастерские по доработке "Чаек", большей частью уплывали через Финляндию в Швецию, откуда они быстро переправлялись уже в Германию. То есть новые моторы шли туда вообще все — из уворованных, конечно — а в "Чайки" ставились уже списанные — из авиации списанные, но вполне себе еще работоспособные. Владелец авто был счастлив: поди, пойми, за рулем сидя: тебе под капот вместо пятидесяти двести сил воткнули или только сто? А интенданты, в этой афере участвующие, были еще более счастливы, поскольку "шведская" компания за каждый мотор платила наличными по пять тысяч рублей. И моторы этим "шведам" шли сотнями — до тех пор, пока служба Линорова не положила задокументированные результаты расследования непосредственно на стол Императора.
Был, конечно, вариант, что Николай по доброте душевной "забудет и простит": например, генерал Карпов, служащий начальником артиллерии Новогеоргиевской крепости, уличенный в продаже солдатской амуниции чуть ли не на четверть миллиона рублей, получил от царя лишь порицание. Но Линоров бумаги императору предоставил очень вовремя, после "инспекционной поездки" самодержца на фронт — и после того, как царский поезд был обстрелян с немецкого самолета из пулемета. Бронированный вагон особо и не пострадал, но интенданты получили по полной программе.
Новость же плохая заключалась в том, что больше Евгений Алексеевич до конца никакого иного дела уже не доведет: он был убит "революционными террористами". И, что делало это событие особенно для меня печальным, террористами-большевиками. Взять их полиции не удалось, но по чистой случайности одного из бандитов узнал прохожий, безусловно опознавший некоего Мазурина, который в досье жандармерии числился членом фракции большевиков РСДРП и подозревался в руководстве бандой "экспроприаторов".
Странно: Евгений Алексеевич был для меня не другом, а скорее соратником — но весть о его гибели подействовала на меня даже сильнее, чем когда-то известие о гибели Мышки. Когда-то он и убийство Мышки расследовал… А ведь я его фактически и не знал, вот уже "три реальности" мы с ним и разговаривали-то только о делах — а оказалось, что у него и жена есть, и трое детей… Вдова и трое детей-сирот. Надо бы к ним съездить, а может быть и вывезти их пока в Восточную республику? Но сначала нужно сделать кое-что еще.
Чижевский встретил меня в своем кабинете с некоторым испугом — наверное, моя рожа ничего хорошего не предвещала:
— Что-то случилось, Александр Владимирович? С машиной азотирования?
Испуг его — за машину, за новую технологию был так очевиден, что до меня дошло: Николай Прокопьевич — всего лишь инженер, хороший, даже замечательный инженер и талантливый ученый. И отвечать за всех большевиков — не может. Да и большевики бывают разные: есть тот же Красин, а есть Акимов. Но, с другой стороны, Красин Акимова лично знал и почему-то считал возможным для себя состоять с ним в одной партии. Ладно, сейчас Николай Прокопьевич выполнить для меня еще одну работу. Возможно, и очень неприятную — но ведь он тоже записался в большевики, так что пусть это будет ему воздаянием за убеждения. А подарком или наказанием — пусть сам определяет:
— Нет, Николай Прокопьевич, с машиной, надеюсь, все в порядке. Я по другому вопросу.
— Весь внимание…
— В Петербурге убит Линоров Евгений Алексеевич…
— Я слышал, это какой-то жандармский генерал?
— Да. Это человек, который возглавлял внешнюю разведку России, и его убийство принесет тысячи, десятки тысяч смертей русским солдатам. А еще это был мой друг, но дело даже не в этом. Его убили большевики…
— Я не знал…
— Я знаю, что вы лично тут ни причем. Однако вы сейчас же напишете мне прошение об отпуске… не перебивайте, мне и так трудно. Вы пишете прошение об отпуске и тут же его получаете. А отдыхать вы поедете в Женеву, через Мурманск и Нант, я задержу для этого лихтеровоз. В Женеве вы встретитесь с вашим партийным лидером, с Ульяновым, и передадите ему следующее: если фракция большевиков проведет еще хотя бы одну террористическую акцию, то фракции большевиков больше не будет. Мне недели хватит, чтобы все руководство вашей фракции вычеркнуть из списка живых.
И, увидев, как в глазах Чижевского загорается "классовая ненависть", добавил, уже очень спокойно:
— Да вы не волнуйтесь, я пошутил. На самом деле для исполнения угрозы мне и двух дней более чем достаточно, тем более что не только ваш ЦК, но и вообще все члены вашей партии мне известны поименно. Видите ли, последние лет пять ваша партия существует в основном на мои средства, а я всегда знаю, кому плачу. Но это все же не угроза, а предупреждение. Вы же вольны теперь выбирать: вернуться ли обратно или остаться в мирной Швейцарии. Только России сейчас ваша работа очень нужна, и я хотел бы увидеть вскоре вас снова в этом кабинете… и не говорите этим эмигрантам, что они едят с моих рук: им будет обидно.
— Значит, вот почему вы мне дали это место…
— Нет конечно. Вы-то не эмигрант, и вдобавок настоящий патриот — только и сами этого до конца не осознаете. А как ученый сделали уже столько для страны полезного, что страна вам по гроб жизни обязана, и я вам плачу лишь малую толику заслуженного. Ну а их особых заслуг я пока не увидел… ладно, поговорим после вашего возвращения, пойду закажу вам литерный до Мурманска, поскольку времени у нас почти нет…
Чижевский вернулся — перед самым Рождеством. Вернулся очень задумчивый, но мне передал от Ильича сообщение, что "партия не санкционировала нападение на жандарма". Самодеятельность, стало быть — ну что же, остается лишь поверить. Или не поверить: я успел посетить Леонида Красина и тот, принимая очередное "пожертвование", вскользь заметил, что "в ЦК некоторые товарищи ведут тайные делишки, скрывая от товарищей истинное лицо", чем лично он очень недоволен.
Впрочем, пока мне стало не до большевиков с их игрищами: германец пошел в Галиции в наступление. Очевидно, решив что Россия с ее бездорожьем зимой с логистикой не справится. Вообще-то правильно решили: с дорогами к фронту была просто беда. Да и вообще с дорогами дела обстояли так, как всем и без объяснений известно, но зимой, когда на то немногое, что все же можно дорогами назвать, выпадают глубокие сугробы…
Я бы на месте германцев (да и австро-венгров) в успехе затеянного наступления и не сомневался: с той стороны фронта — густая сеть путей рельсовых, по которым можно полки с дивизиями быстренько доставлять куда нужно, а с нашей — парочка забитых эшелонами направлений и протоптанные в глубоком снегу тропинки. И лишь одна проблема маячит впереди: пленных-то куда девать?
Противник не учел одного: по укатанной снежной дороге мой "ГАЗ-51" до фронта аж из Киева доезжал часов за шесть. А чтобы этому грузовику легче ехалось, местным крестьянам вменялось ямки на дорогах снежком аккуратно засыпать. Ну а для возбуждения в них должного энтузиазма за крестьянами и солдатики присматривать были назначены. В Арзамасе было изготовлено с сотню грузовиков с бункерами для песка и пескоразбрасывателями, так что ехать по снежным дорогам было не очень-то и скользко. С водителями же особых проблем не было: всех вольноопределяющихся, у кого имелась хоть какая-нибудь "техническая" подготовка, отправляли в водительские школы — а там эти ребята проявляли неслыханный энтузиазм: все же баранку крутить было куда как полезнее для здоровья, чем сидеть в окопах под обстрелами.
И именно сейчас, в новый тысяча девятьсот четырнадцатый год, армия почувствовала наконец преимущества рейнсдорфовской "пушки-гаубицы". Эта маленькая пушечка могла, оказывается (вот ведь неожиданность какая!) стрелять на девять километров — что соответствовало дальности стрельбы самой массовой германской гаубицы чуть ли не вдвое большего калибра. В переводе же на гражданский язык это означало, что мелкая гаубица могла достать крупную. А с учетом того, что моих "мелких" было раз в десять больше, а стреляли они втрое чаще, то даже хреновые русские артиллеристы хороших немецких довольно быстро выводили с поля боя. Чему очень помогало введенное Ивановым "правило" ставить гаубицы (в режиме гаубиц) в батарее не ближе ста шагов друг от друга (одним снарядом батарею не накроешь), сплошная телефонизация батарей (каждой пушке приказ отдается без особого ора) и летающие над германскими позициями самолетики с корректировщиками и рациями. Вот собственно рациями-то мне и пришлось заняться.