"Фантастика 2024-121". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)
А посему капиталом своим решила распорядиться пусть и богоугодно, но — самостоятельно. На тридцать-то с лихом тыщь ой как много чего хорошего уделать-то возможно!
И сейчас, сидя в уголке кухни, она тихонько дрожала от ужаса, слушая, какими цифрами разговаривают Маша с Сашей. Знала же, всю, почитай, жизнь знала, что Саша — человек сильно не бедный — но от услышанного Дарье хотелось завыть и убежать в какой-нибудь тёмный уголок, где и преставиться, дабы позору избежать…
— Ну, тысяч четыреста есть сейчас. За свадебное колье, что ты мне подсунул, думаю миллион дадут. Больше, если поторговаться, но когда?..
— Дура ты, Машка, и уши у тебя холодные. Во-первых, колье не я а Камилла подсовывала, а во-вторых оно свадебное, и никакие деньги его не стоят. Если нужно, я нынче же и десять миллионов из загашника выну, и двадцать… да хоть пятьдесят — но деньги жрать не получается. Делать-то что?
— Мешкову звонить?.. Нет, Чернову. Фёдор Иваныч хоть и простоват в проектах своих, но делает быстро, а это сейчас важнее всего. Прочее… ладно, я займусь сама, есть кому дело поручить. А Дарью ты, папашка, зря ругаешь: она же по доброте своей все затеяла — а заодно ткнула тебя в то, что ты предпочёл не замечать. Ладно, я тоже хороша, не о том речь… теперь, похоже, деваться некуда…
— Похоже, ты справишься, а меня не примазывай. Денег найду, а остальное… Вот и руководи, а я тобой со стороны гордиться буду.
— Дарьей гордись: она придумала, вот путь во главе дела и встаёт… а мне вместо забот лучше орден добудь, за то что я такая умная.
— Умная… кто еще нужен? Камилла, Ольга Александровна?
— Нет, пожалуй… Дарья, вылезай их угла, раз уж начала дело, так и впрягайся!
— Да как мне с такими тыщщами справиться?
— Помощников найдём. Теперь рассказывай, что ты уже натворить-то успела?
Дарья Старостина вздохнула, но, поняв, что больше сегодня ее ругать никто не собирается, приступила к изложению своего "проекта".
Семь миллионов — это были ещё копейки. Струмилло-Петрашкевич все необходимые расчёты предоставил, и план выглядел вполне реалистично. Камилла была права — в том, что "он немного странный": в расчётах было указано все, включая число слов в телеграммах, которые придётся отправить в процессе выполнения работ. Вот только работ оказалось больше, чем я предполагал. Значительно больше.
За последние четыре года верфи Ярроу не просто процветали — казалось, что Альфред Ярроу поймал бога за бороду. Каждый месяц с его верфей (которых стало уже три) сходило по пять-шесть пароходов. Пассажирских — и поначалу я решил, что его инженеры, наладившие выпуск паровых машин имени Альфреда, попросту содрали при возвращении в Британию мою конструкцию, а несчастные англичане, ранее такого счастья лишённые, воспылали желанием его срочно заполучить. Но…
В Ростове, на старой верфи Берёзина, для перевозки крестьян на Восток началось строительство и пассажирских морских теплоходов — просто лайнеров, без "карго". И теплоход получился замечательный. На двух нижних палубах в трюме и четырёх сверху удалось разместить каюты, способные принять тысячу четыреста пассажиров, в экономичном классе. Каюты больше напоминали железнодорожные купе, спальные места устанавливались на трёх уровнях — но крестьяне и такое принимали с восторгом. И три десятка "лайнеров" перевозили на Дальний Восток по двадцать с лишним тысяч человек ежемесячно.
А втрое больше народу перевозили шестипалубные пассажировозки Ярроу, причем занимались они этой работёнкой под британским флагом. Вместимость у "англичан" была поменьше, всего на тысячу сто пассажиров, скорость — двенадцать узлов — обуславливало полуторамесячное путешествие (вместо месяца на моих теплоходах). Но за перевозку "конкуренты" брали всего двадцать рублей с носа — и мы полагали, что островитяне просто деньги зарабатывают, получая тысяч по пятнадцать прибыли на каждом рейсе.
Но суда эти окупались вовсе не за пару лет. Они окупались буквально за один рейс: полтавский крестьянин, отдавая британской компании шесть-восемь десятин чернозёма, прибыв в Маньчжурию, получал на семью полста рублей подъёмных, лошадку, телегу, плуг с бороной — и тридцать десятин земельного надела. Десятины он получал от государства, а всё прочее — в кредит от пароходной компании под залог нового надела. Чернозём в руки пароходчиков переходил еще до погрузки крестьянского семейства на судно.
В результате весной тысяча девятьсот одиннадцатого года в собственности англичан оказалось чуть больше двух с половиной миллионов гектаров чернозёмов. Французы от бриттов в морских перевозках изрядно отставали, но они догадались фрахтовать по два эшелона с теплушками ежедневно — и отъели миллион с небольшим десятин земли. Не остались в стороне и прочие просвещённые европейцы: немцы, бельгийцы, голландцы. Даже греки с испанцами успели поучаствовать в распродаже — и Россия потеряла пять с половиной миллионов гектаров полей.
Урожай одиннадцатого года был невелик, но с этих гектаров смогли собрать около четырёх миллиона тонн зерна. Из тридцати восьми миллионов, собранных по всей России, и из тридцати двух, собранных в европейской ее части.
Я считал недород исходя из урожая в шестнадцать пудов на человека — и три недостающих до "голодной нормы" пуда гарантировали три миллиона голодных смертей. Правительство запретило продажу зерна иностранцам в связи с недородом — тоже не рискнули нынешние "властители" вернуть в прессу слово "голод". Но то, что было собрано с полей, иностранцам принадлежащих, никто продавал — оно уже было иностранное. И хлеба на православную (или магометанскую) душу получалось всего по дюжине пудов. А семь недостающих пудов — это уже десять миллионов жертв "недорода"…
Конечно, были у меня уже совсем тайные загашники, но и они были недостаточны, чтобы покрыть недостачу. Которая, как выяснилось, была куда как больше ожидаемого.
Станислав, до того как Водянинов сманил его из далёкого Лондона — и даже до того, как он в этот Лондон попал — занимался статистикой. Я статистику уважал, и даже сам ей в свое время занимался. Не сказать, что серьёзно… Был в институте такой предмет, назывался "математическая статистика", или, проще, матстат. Предмет, конечно, для старшекурсников был, но для анализа фёдоровских таблиц пришлось мне в аппарат этой науки "нырнуть" досрочно. Но как нырнул, так и вынырнул — а тут пришлось срочно вспоминать давно забытое из никогда не знаемого. Исключительно для того, чтобы осознать открытые мне Струмилло-Петрашкевичем новые горизонты.
По результатам всеобщей переписи тысяча восемьсот девяносто седьмого года в России оказалось аж сто двадцать пять миллионов человек — не считая Финляндии, где народ не переписывали. Считая — около ста тридцати, чуть меньше. На конец четырнадцатого года — если я верно помнил отчёты по голоду — чуть больше ста шестидесяти миллионов. А если уж вспомнить детство золотое и интернет, то в семнадцатом народу должно было стать миллионов сто семьдесят — столько приводили защитники царя, намекая, что при его-де деспотии население державы на треть выросло. Но это дело понятное: телевизор вечерами народ к экранам не приковывает, изделие номер два в аптеках не продается. Правда, монархисты будущего цифрами этими доказывали, что и голода начала века, и голода двенадцатого года не было — откуда такому приросту взяться, если народ миллионами помирал?
Станислав объяснил.
Перепись именовалась "похозяйственной": народ учитывали именно по хозяйствам. В деревнях — по домам, в городах — по квартирам. Что и понятно: где же ещё народ-то считать?
В Царицыне тогда насчитали пятьдесят пять тысяч человек. На тысяча девятисотый год их уже числилось шестьдесят тысяч. Вот только тех, кто жил в "Кавказе" — гетто в овраге посреди города — никто не считал. Зачем их считать — нет у них ни изб, ни квартир? Когда я в городе появился, подразумевалось, что в "Кавказе" живет около десяти тысяч народу. Примерно. Сколько точно — вообще никого не интересовало.