"Фантастика 2024-121". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

Альфред Ярроу с радостью принял заказ на сто двадцать машин и не насторожился тем, что по контракту мне передавалась и лицензия на эти же двигатели — это было обычной практикой. Фирма у него была большая, народу — в особенности после получения такого заказа — работало много, поэтому и некоторая "текучка кадров" воспринималась им как явление естественное. И, конечно же, его совершенно не интересовала судьбы инженеров (и тем более — простых рабочих), по каким-то там причинам решивших уволиться.
А Лесли Пембер и Томас Хорсли инженерами были неплохими, по крайней мере считать они умели хорошо. До них дошло, что двенадцать тысяч рублей годового оклада на двадцать процентов больше тысячи фунтов, получаемых ранее, а премия в пять тысяч фунтов — если "всё будет сделано" — более чем вероятна, и два уважаемых джентльмена сменили шанс переезда на шотландские задворки (куда Ярроу начал перемещать свои заводы) реальному переезду в далёкую Сибирь. Тем более, что на фотографиях (цветных!) в юбилейном альбоме "Пять лет Комсомольску" город выглядел очень по-европейски…
Комсомольск на самом деле "европейским городом" не был: не было в Европе пока городов, где рабочие трущобы отсутствовали как класс. В город рабочие приезжали исключительно по контрактам, а самостоятельным переселенцам доступ туда был закрыт: частная собственность. Близость Китая полностью решала проблему со строителями, причем со строителями недорогими — и поэтому тут не было незамощённых камнем улиц и тротуаров, а огромная городская электростанция обеспечивала и уличное освещение. Весьма необычное: Машка еще перед отъездом на учебу в Москву сделала, наконец, натриевую лампу, и теперь вечерами в Комсомольске улицы заливал странный оранжевый свет.
Дважды в месяц в городе случался праздник: на воду спускался очередной балкер. Судостроительный тут был поменьше чем в Керчи, всего на десять стапелей, и пока что корабли выходили в плаванье с британскими машинами, но два английских инженера и человек тридцать соплеменных рабочих давали надежду, что через год некоторые суда пойдут уже с машинами отечественными. Через два-три Альфреду Ярроу придётся кусать себе локти: машинный цех судостроительного уже насчитывал четыреста отечественных рабочих и трех инженеров, активно перенимающих зарубежный опыт.
Николай Ильич Курапов сюда и переехал. Как он сказал, окончательно:
— Саша, скажу без лести: ты подарил мне восемь самых интересных лет в моей жизни. Но восемьдесят — это не тридцать, и ездить тяжело, и голова уже не так хорошо варит. Так что, если ты не возражаешь, я отпущенный мне Господом срок поживу тут, глядя, как возникает в бетоне и стали мой последний проект.
Дом я ему выстроил трехэтажный, с большим "фонарём" на крыше, откуда открывался вид на строящийся порт Комсомольска. Порт, предназначенный для приема пятнадцати миллионов тонн грузов за полугодовую навигацию…
Осенью заработал Липецкий завод судовых машин — разве что судам его машины почти не доставались. В ходе "пусконаладочных работ", продолжавшихся без малого девять месяцев, было изготовлено три десятка тысячесильных моторов, и один в две тысячи сил — но все они были использованы для совершенно сухопутного транспорта. Для железной дороги до Старого Оскола пришлось самому делать и локомотивы: даже у американцев не было нужных паровозов. Локомотивы там же, на моторном заводе, и изготовили: двенадцать двухсекционных и один "неразборный", по две тысячи лошадиных сил. Но по дороге пока катались только двухсекционные: я посоветовал сделать гидротрансмиссию, но не учёл передаваемую на колеса мощность. В результате шестиосная секция на тысячу сил бегала по рельсам нормально, а вот такая же с двухтысячесильным мотором просто сгорела: масло в трансмиссии перегрелось, гидротрансформатор взорвался… Потушили локомотив довольно быстро, и заводские инженеры (благо, среди профессионалов жертв по счастливой случайности не оказалось) сказали, что даже мотор удастся починить — но локомотив предстояло проектировать заново.
 
Сама дорога получилась замечательная. Поезда (правда, пассажирские) действительно ходили со скоростью сто двадцать километров в час. Оба — и утренний поезд, и вечерний. А вот четыре пары грузовых эшелонов ходили со скоростью около восьмидесяти, причем двадцативагонными составами — больше локомотивы не тянули. Правда вагоны были большими, по пятьдесят тонн. Эшелоны перевозили четыре тысячи тонн угля в сутки на новенький металлургический завод, а пара пассажирских поездов — еще и пару сотен этих самых пассажиров. В этом году дорога "продолжилась", сразу с обеих концов — на Таганрог и Воронеж — тогда ожидался прирост перевозок, но пока народ большей частью проходил обучение. Как рабочие, так и окружающее население: несмотря на сплошные заборы вдоль путей очень много народа пока норовило перебегать пути перед поездом и к лету уже пятеро бегунов отправились в Страну Вечной Охоты.
Но потихоньку и рабочие осваивали электрическую сигнализацию, и окружающий люд начал понимать, что закрытый шлагбаум означает, что перебегать категорически не рекомендуется. Причем не трижды в сутки, а всегда: когда дорога дотянется до Воронежа, то будет выгодно на металлургический завод из Австралии таскать не только уголь, но и руду — и в "предвкушении" этого славного события на заводе началось строительство еще четырех больших домен, а рядом с ними — конвертерного цеха и рельсопрокатного завода.
А в начале ноября Камилла отравилась. Не только она: в Епифани "хлопнул" реактор, на котором изготавливался капролактам. Откачать не смогли всего человек десять (в число которых жена, к счастью, не попала), а в больницы потребовалось отправить меньше сотни. Но Камилле приспичило лечиться дома, в Царицыне — и никто из врачей не посмел возразить жене фактического владельца. По дороге, исходя из принципа "беда не приходит одна", сломался ее фирменный автобус, и когда Камиллу привезли в ближайшую больницу, она успела совсем замёрзнуть и подхватить вдобавок ещё и сильное воспаление легких.
По счастью, эта ближайшая больница оказалась в Тамбове — как раз та, которую я недавно и выстроил — и врачи в ней оказались далеко не из худших. Они, конечно, делали что могли… но шансов у них не было ни малейших. Разве что удалось им продержать Камиллу до моего приезда.
Давным-давно, еще в прошлой жизни, просроченные таблетки тетрациклина спасли меня. А теперь уже я, сидя в соседней с женой палате, молился, чтобы и в этот раз древнее лекарство из будущего не протухло окончательно. В тот-то раз сработало — но очень жаль, что я не мог эту надежду передать Камилле. Она приказала позвать священника для исповеди, и я, хотя точно знал о том, что жена в бога не верит, возразить не смог.
Лишний раз убедился в том, что народ ценит доброту, если доброта эта проявляется в уничтожении каких-то посторонних гадов: исповедовать Камиллу пришел тамбовский архиерей. Не знаю, о чём он с ней говорил почти что час, но выйдя, он подошел ко мне и дал очень "полезный совет":
— Не печальтесь, сын мой. Ваша супруга попадет в рай — в том нет сомнений. Вы можете зайти, попрощаться с ней…
Камилла лежала, полуприкрыв глаза. Но меня заметила, и очень слабым, прерывающимся голосом постаралась меня успокоить:
— Саша, наверное, все же рай существует. Ты не волнуйся, там мне будет хорошо…
— Не будет тебе там хорошо, — больше по привычке возразил я. Мне очень не нравилось, как Ккамилла выглядит, а еще больше не нравилось ее настроение: похоже, что жена моя "смирилась с неизбежным". И, хотя лицо её было в красных пятнах, а по лбу буквально струился пот, попадая в глаза, в этих самых глазах я увидел покорность судьбе. Такое же, как у маленькой Оленьки много-много лет назад. Не знаю, работает ли еще лекарство, но по мне лекарство лишь помогает организму бороться. А Камиллин организм бороться уже не хотел.
— Не будет тебе в раю хорошо, — снова повторил я, — там лаборатории химической нет. И ты так и не сможешь синтезировать метилметакрилат, а я теперь уже никогда не узнаю, что же это такое…