"Фантастика 2024-121". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)
— Не могу сказать, что рад знакомству — повод его радости не вызывает. Однако Ваш отец сделал для меня многое, и я готов хоть как-то смягчить тяжесть утраты…
— Благодарю за сочувствие, мне отец много о Вас писал. Он был очень высокого о Вас мнения, и я прошу… — он запнулся, глубоко вздохнул и продолжил:
— Мне сказали, что монитор, который носит имя отца, направлен в береговую охрану. Я был бы благодарен, если бы Вы мне предоставили возможность служить на нем. Да, я знаю, — он увидел, что я хочу что-то сказать и жестом попросил обождать с ответом. — это не военно-морской флот. Я уже написал рапорт об отставке, мой приятель передаст его командованию как только я получу ваше согласие. Адмирал не возражает, я уже с ним переговорил…
Вот так, а я боялся, что очередной "наследничек" явился.
— Я должен предупредить, что скоро, думаю зимой, начнётся война. Причём будет она очень… жестокой. Так же я просто обязан Вас предупредить, что капитаны всех мониторов береговой охраны из краснокантников. Специфика корабля, знаете ли…
— Я знаю об этом, и готов служить даже под командованием техника.
— Яков Евгеньевич гордился бы Вами. Вы где остановились? Рекомендую нашу гостиницу, в городке. Потому что вам придется обучиться управлению этим монитором — судно совершенно новое и по конструкции, и по возможностям. Займет это, думаю, с месяц — причём этот месяц придётся трудиться с утра и до ночи. А после этого — если все экзамены пройдете, то займете свое место на корабле с именем Якова Евгеньевича. Согласны?
— Да.
— Ну что же, надеюсь, что и я вскоре буду гордиться знакомством с Вами.
Поскольку делать мне ничего не хотелось, я сам занялся обучением Рудакова-младшего. По-моему, он так и не понял, что на мониторах по штату полагается всего один офицер…
Однако закончить курс мне не удалось: двадцать четвёртого ко мне в гости приехал еще один "концессионер", Феликс Феликсович младший — Юсупов. Откровенно говоря, я вообще не понимал, как этот мальчишка стал концессионером, но успел сообразить, что отец его использует для передачи каких-либо "важных сообщений". Для своих шестнадцати парень был более чем умён и сообразителен — но на этот раз Феликс просто болтался у меня под ногами, донимая расспросами о различных аспектах работы концессии — и, главным образом, об организации её охраны. Откровенно говоря, мне все эти разговоры изрядно надоели, но двадцать седьмого он заявился ко мне уже в восемь утра:
— Александр Владимирович, вы как-то говорили, что могли бы — при определенных условиях — самостоятельно справиться с японцами.
— Что-то припоминаю, но я не вижу этих условий. Позвольте поинтересоваться: чем вызван Ваш вопрос и почему его нужно задавать в восемь утра?
— Император послал телеграмму в посольство о том, что принимает условия японского ультиматума.
— Тогда зачем мне справляться с японцами?
— Телеграмма задержалась… пока. Вы можете победить?
— Один — безусловно нет.
— А если правительство Вам поддержит? С гарантией, что премьер-министр не… «просрёт» Ваше дело?
— Вы знаете такого?
— Да. Граф Игнатьев, Николай Петрович.
Глава 26
Николай Павлович оглядел вошедшего к нему в кабинет молодого человека. "Молодого, да раннего" — подумал он, наблюдая, как вошедший, не выказывая никаких знаков почтения или робости, располагается в кресле. Старый приятель, граф Сумароков, предупреждал его, но списал на "британское воспитание". Однако в поведении молодого человека британского было не больше, чем, скажем, турецкого — Николай Павлович немало людей повидал, и ни с чем похожим не сталкивался.
Нет, этот юноша вел себя вежливо, и собеседника уважал — но совершенно по-своему. Чем-то его поведение напоминало манеру американцев — но не было в нем эдакого снисходительно-хамоватого отношения к собеседнику, которое заокеанцы скрыть не в состоянии… непонятный юноша, да.
Но и неприятным его не назвать. Так ли он молод, как выглядит? Говорит, что ничего в военных делах не понимает, но рассуждает о них так, как, увы, не каждый генерал способен. Опять странно и непривычно — но во многом верно. Указал, кто из его людей какую задачу способен выполнить и что этим людям от правительства потребно будет…
А интересы у него самого тоже непростые — хотя и не сразу понятные. Вот взять к примеру Куропаткина — тот первым делом стал оклад жалования себе торговать. Это-то по-житейски понятно — непонятно, как собеседник Николая Павловича смог предвосхитить не столько и не столько сам факт торговли, но и суммы. Что, впрочем, заставило больше поверить и тому, что генерал войну проиграет. Сам же он из казны денег не потребовал, а лишь прав боевые действия самому вести — а на вопрос, в чём же его интерес, небрежно, махнув рукой, ответил, что с победой он денег заработает куда как больше, нежели потратит. А когда Николай Павлович поинтересовался, каким образом молодой человек себе это видит, с усмешкой ответил:
— Вот я в концессию практически не вхожу, а с оной денег получаю больше, чем все концессионеры вместе взятые. С обслуживания оной — а победим, так я смогу обслуживать не только концессию, а весь Дальний Восток, а заодно и Корею, Китая изрядную часть. Да и Японии мои услуги — платные, между прочим — понадобятся…
Что же до обсуждения военных вопросов, то в разговоре темы наступлений и оборон так и не всплыли: собеседник начал говорить о "плечах снабжения", какой-то "логистике", "обороте транспортных средств"… в общем, о том, что, по мнению Николая Павловича, вообще в компетенции командующих армиями находилось — но говорил он так, что было бы понятно и простому поручику.
Однако Николая Павловича поразило — и для себя он отметил, что поразило приятно — то, что молодой человек пришёл не для обсуждения каких-либо военных или экономических вопросов.
Он, складывалось впечатление, пришёл лишь затем, чтобы с ним, с Премьер-министром России, разделить обязанности. На себя одну — и очень важную — часть работы, а взамен на графа Игнатьева возлагал другую, не менее сложную. И когда юноша покинул кабинет, у нового "хозяина земли русской" вдруг возникла уверенность: будет именно так, как обещал этот странный визитёр. Если он, ненавидимый и почитаемый половиной Европы старый дипломат, свою часть работы выполнит верно.
В том, что другая часть окажется выполненной, у старика сомнений уже не было.
Двадцать восьмого августа Машку вызвал к себе Энгельгардт. И от имени императора вручил моей "приёмной дочери" орден Святой Анны третьей степени: "за выдающиеся деяния в части благотворительности к детям". Ну и в качестве "подарка к дню ангела". Правда, похоже царю никто не сказал, что "знатной благотворительнице" только что стукнуло шестнадцать лет… в общем, Александр Платонович, вручая орден, выглядел весьма смущенным. Мне об этом Машка рассказала позднее, как и о просьбе губернатора "скорейше его посетить" — видимо, для совместного обсуждения, как замять возможный скандал. Но встретиться с Энгельгардтом мне не удалось — о приглашении я узнал слишком поздно.
Десятого сентября я снова оказался в Америке. Война с Японией шла уже вторую неделю, причем положение русской армии было как бы не хуже, чем в "прошлый раз". То есть точно хуже, а у японцев положение стало даже лучше, чем в "исходной истории".
Вячеслав Константинович хлеб свой ел не даром, и добыл в Англии копию одного кредитного договора с японцами. Оказалось, что Япония предложила Англии в качестве "залога по кредиту" уголь с Сахалина. Очень выгодное предложение: ведь на Дальнем Востоке пуд угля стоил от двадцати двух копеек (плохонький, для "торгашей"), до сорока пяти — за кардиф. Дешевле продавал только я — по восемнадцать копеек — но только в двух портах, и исключительно "в угольные ямы", не для перепродажи. Мы банально не могли больше доставлять в порты.