Две судьбы Хальвдана Черного
Хальвдан промолчал, подавив вздох: уж слишком много важных для матери людей он не знал. Он понимал ее, но сам не мог с такой же легкостью послать в Хель своего собственного отца.
– И ты пойдешь на курган, как она сказала, чтобы встретиться с ней? – с неудовольствием, в котором Хальвдану послышалась ревность, спросила Аса. – На Йоль?
– Конечно, пойду. Я же дал слово. И мне ведь нужно знать мое будущее.
– Как знаешь… конунг, – проворчала Аса.
Передав сыну власть, она утратила право что-то ему запрещать. Да и хватало ума понять: ее отвага с рождения наложила на Хальвдана кровавые путы, и отпускать его в жизнь с завязанными глазами – очень дурная услуга. Все эти годы Аса гордилась тем, как одолела злую судьбу и обрела славу, но только теперь, когда сын вылетел из-под ее крыла и обрел собственную судьбу и удачу, испугалась: не слишком ли тяжелым наследством она его наделила?
– Но что бы ты там от нее ни услышал, – добавил Аса, – вспомни меня и пойми. Каков бы ни был норн приговор – он определяет только условия и вызовы, с которыми ты столкнешься. Как ты примешь эти вызовы – решать тебе. Я могла сразу смириться с позором принуждения и принять от Гудрёда чашу с горьким свадебным пивом. А могла воспротивиться и опрокинуть эту чашу. Я так и сделала, прямо перед всеми его людьми! – похвасталась она. – Знаешь, что сделал этот подлец? Он велел подать новую чашу, сам отхлебнул, потом впился в меня и попытался из своего рта вылить это пиво мне в рот. Немного попало, я стала плеваться, а все эти тролли ржали так, что чуть кровля не рухнула. Гудрёд орал, что если я не желаю заключать брак как полагается, то буду зваться рабыней конунга. И все же вручил мне башмаки Инглингов [7] и «утренний дар». Вот это, – она показала руку с золотым витым браслетом, – и еще кое-что. Ему законный брак был нужен больше, чем мне. Ему был нужен ты! – Этой же рукой с браслетом Аса ткнула Хальвдана в грудь. – К тому времени у него оставался в живых только один ребенок от Альвхильд – Олав. Ему было уже двадцать или почти двадцать, он был миленький и белокурый, как девчонка, и такой же рохля и слизняк. Сам Гудрёд не надеялся, что из него вырастет великий герой. Они не ладили, Гудрёд все время над ним насмехался, и Олав ненавидел его не меньше, чем я. Гудрёд хотел других сыновей, получше. Потому так и вцепился в меня – понял, что мои сыновья будут наделены отвагой и сильной волей. Но я не дала ему порадоваться этим сыновьям. У меня есть сын, но он – только мой и больше ничей!
Аса замолчала, угрюмо глядя перед собой. У Хальвдана мелькнула мысль: не пожалела ли она, спустя время, когда поднабралась житейской мудрости, что сгоряча расправилась с мужем? Может, не так уж Гудрёд был и плох, но обязанность мести не оставляла ей выбора.
Так значит, отец, то есть Гудрёд, хотел видеть его на престоле Вестфольда! На том, где сейчас сидит незнакомый ему сводный брат Олав. С самого начала эта девятнадцатая зима одаривала Хальвдана одним открытием за другим, и каждое если не переворачивало для него мир, но очень сильно увеличивало. Какие-то дни, недели назад он в собственных глазах был только сыном Асы из Агдира – а теперь оказался еще и сыном Гудрёда из Вестфольда, и появилось чувство, будто он сам стал вдвое больше. И со второй половиной себя Хальвдану еще предстояло познакомиться.
Остров Тромёй – «остров Край» – лежит к югу от побережья Агдира, так близко, что кажется, какой-то великан в давние времена неудачно наступил на краешек берега и отломил его, как отламывают кусочек от сухой лепешки. Вытянутый с северо-востока на юго-запад, остров довольно велик: поперек – роздых [8], вдоль – все два. Земля на острове каменистая, тут и там из травы и мха торчат серые валуны и скальные выступы, а меж ними пасутся козы и овцы. Берега где-то отвесные, гладкого серо-бурого камня, а где-то пологие, усыпанные крупной галькой тех же серых и бурых цветов. Усадьба Кунгсхольм расположена довольно высоко, и оттуда хорошо видно гавань – Кунгсхавн – с кораблями и лодками, что через пролив переглядывается с коренным берегом. Неподалеку высится несколько курганов прежних конунгов – так, чтобы их было видно с моря и им было видно море. С детства Хальвдан часто бывал здесь: и мать, и Эльвир приводили его, держа за руку, и рассказывали те самые предания о потомках великана Раума, что лежат в этих земляных чертогах.
Курган деда, Харальда Рыжебородого, среди них был самым свежим. Он и Хальвдан были ровесниками – курган, а не дед. Об этом Хальвдан знал и раньше: ему было известно, что он родился вскоре после смерти деда, словно явился сменить его. Однажды, мальчиком, он даже спросил у матери, почему его не назвали Харальдом, – ведь многие получают имя в честь деда, если тот уже умрет. Аса тогда не сразу ответила: смешалась, подумала, потом сказала, что он назван в честь более отдаленного предка – Хальвдана Старого, того, что имел девять сыновей, положивших начало девяти королевским родам. Теперь же Хальвдан сообразил: как видно, не Аса выбирала ему имя. Его нарек отец – незнакомый ему Гудрёд Охотник, в честь своего отца – Хальвдана Щедрого. Впрочем, и эта ветвь родословия все равно восходит к тому же Хальвдану Старому.
После праздника Зимних Ночей, что отмечает приход темной и холодной половины года, дни становились все короче. Пасмурное утро незаметно переходило в хмурый день, а потом сумерки густели, как будто тьма лишь ненадолго отлучалась проверить хозяйство и с удовольствием возвращалась туда, где чувствовала себя полной госпожой. На побережье Агдира не бывает столько снега, как в глубине страны, в горах. Если из прорех небесной серой перины и сыпался пух, то на мрачной каменистой земле ему не нравилось и он быстро таял, оставляя мир таким же полумертвым бродягой в серо-бурых обносках. Хорошо, что близ моря не случается таких холодов, как в горах, но уж больно здесь мрачно.
В усадьбе Кунгсхольм готовились к Йолю. Хальвдан ждал его с особенным нетерпением, с тревогой и волнением. Он и раньше во время жертвоприношений стоял возле матери – с тех пор как научился стоять на собственных ногах, – но теперь ему впервые предстояло самому, от своего имени, приносить жертвы за Агдир, и теперь уже от его удачи зависело благополучие всего народа в предстоящий год. Но вот удачлив ли он? Об этом он только в йольскую ночь и узнает. Никогда раньше Хальвдан не испытывал неуверенности в себе, однако за тот единственный вечер праздника Зимних Ночей он повзрослел и на себя прежнего смотрел как на мальчишку, которого больше нет. У того мальчишки все было просто, Хальвдан с трудом давил ростки зависти к нему. Теперь же он знал, что с самого рождения, даже до рождения попал в ловушку кровной вражды меж его же ближайшими родичами: матерью, дедом по матери и собственным его отцом. Как он смотрел бы на любую женщину, подославшую убийцу к его отцу? А эта женщина жила с ним в одном доме и была для него самым близким человеком. Матерью, королевой родного края, хозяйкой его дома.
– Как мне дальше жить с этим? – спросил Хальвдан однажды у Эльвира.
– Как раньше, – спокойно ответил тот. – Этих узоров уже не переменить. Гордись, какие сильные люди у тебя в родичах и какой тяжкий груз тебе пришлось нести с рождения. Готовься, что былое зло еще скажется.
– Но как?
– Это знают только норны. Твоя доблесть и честь в том, чтобы быть готовым. В йольскую ночь тебе нужно будет взять меч, взять воловью шкуру и расстелить ее на кургане старого конунга. Взять какое-нибудь угощение для норны. Сесть на шкуру и ждать. Норна придет и поговорит с тобой. Иные, я знаю, советуют для этого лезть на крышу дома, но это, я думаю, для тех…
– У кого рядом нет кургана их деда-конунга! – выкрикнул Бирнир, его младший сын.
Эльвир привычно замахнулся, будто хотел отвесить подзатыльник дерзкому юнцу, но по существу тот был прав. Если у тебя есть курган деда-конунга, то лучшего места для встречи с судьбой не сыскать.