Две судьбы Хальвдана Черного
– Слава богам, что наш конунг Олав не уродился в своего деда Хальвдана! – с гордостью рассказывали жители Каупанга приезжим торговцам. – Никогда не станет морить людей голодом! Старый Хальвдан золото раздавал так легко, будто на берегу моря его собирал, зато лишней краюхи хлеба у него было не допроситься. Потому его и звали – кто Щедрым, а кто Скупым, кому что было важнее.
– Да уж конечно, если всякое лето ходить по морям и не заботиться о хозяйстве, золото у тебя будет, а вот молока и хлеба днем с огнем не сыщешь! – говорила королева Торфинна, жена Олава. – Я рада, что мой муж не таков.
– Мой дед Хальвдан знал, что делал! – усмехнулся Олав. – Он и собирал золото в море – что ни лето, ходил в походы. Чтобы у людей не пропадало желание искать славы и добычи, им не следует слишком обильно питаться, так ведь можно растолстеть и утратить вкус к подвигам. Потому слава деда и гремела, что у него в дружине были худощавые, закаленные люди, и он не давал им возможности изнежиться, прибрести привычку нападать с острым железом только на жареную свинину. Зато золото всегда было у них перед глазами, не давая забыть, что приносит славу. Я слышал, дед и сам до старости оставался поджарым и жилистым, как двадцатилетний.
– И что – он погиб в битве и ушел к Одину? – спросил какой-то датский торговец.
– Нет, он умер от хвори. Хель вечно завидует Владыке Ратей, что у него в палатах множество героев, а у нее только старики и женщины. Иной раз ей удается похитить кого-нибудь, кого уже много лет ждали за столом в Валгалле. Хель сгубила деда, чтобы у нее в палатах было хоть сколько-нибудь достойных людей.
– Ну уж хотя бы она дала Хальвдану конунгу достойное место у себя?
– Да уж я надеюсь, он сидит там поблизости от Бальдра и Хёда. Если как следует рассудить, – Олав конунг оживился и подался вперед, – попасть в Хель не так уж и плохо. Там находится сам Бальдр, любимый сын Одина. И ведь это не просто так. Когда начнется Затмение Богов, Бальдр соберет свою дружину и выведет ее из бездны. Когда все боги, старшие сыновья Одина, погибнут, юный Бальдр унаследует его власть над Асгардом. А те люди, что пребывали с ним в Хель, составят его новую небесную дружину. И ведь все прежние боги будут перебиты, а это значит, что спутники нового владыки Асгарда станут…
– Неужели богами? – спросил кто-то из гостей, изумленных этим рассуждением.
– Почему бы и нет? – убежденно ответил Олав. – Не все, конечно, а те, кто сам ведет род от богов. И мой дед Хальвдан непременно будет среди них.
При этом каждый в палате, кто его слышал, не мог не увидеть на месте этого будущего бога самого Олава. Старший сын Гудрёда был на редкость хорош собой; говорили даже, что он уродился не в кого-то из ближайших предков, а прямо в самого Фрейра. Несколько выше среднего роста, плотный, плечистый, к сорока годам он располнел и являл собой воплощенное благополучие – румяное лицо, золотистая борода и волосы, голубые глаза, сиявшие ярче, когда лицо краснело от жара в палате и от меда. Облаченный в красные праздничные одежды, с серебряным рогом или золоченой чашей в руке, возвышаясь над теплым покоем, Олав был так похож на своих предков из Асгарда, что у людей захватывало дух от благоговейного восхищения.
– Не только Хальвдан, мой прадед! – оживленно подхватил Рёгнвальд, сын Олава. – Ведь не он один из наших предков не попал в Валгаллу. Его отец, Эйстейн, ведь тоже не погиб в бою?
– Он погиб в морском бою! – возразил ему Адальрад хольд. – Значит, он в Валгалле!
– Что ты понимаешь, Адальрад! – возразил ему старый Йоркель, бывший воспитатель Рёгнвальда. – Я знаю, как погиб Эйстейн конунг, мой дед тогда еще был жив и все хорошо помнил. Эйстейн конунг погиб в военном походе, это правда. Он разорил земли одного конунга, которого звали Скъёльд. Он был колдун. Конунг и сразу колдун. В старину таких было много. Эйстейн разграбил его земли, погрузил добычу на несколько кораблей и ушел. Но его корабли еще не успели далеко отойти от берега, их еще было видно. Тот конунг, Скъёльд, снял свой плащ и подул в него, это он так отсылал чары. А Эйстейн конунг сидел у руля. Вдруг поднялись волны, и рея другого корабля сбросила Эйстейн в воду. Так он и утонул.
– Стало быть, он попал во владения великанов Эгира и Ран? – спросил Рёгнвальд.
– Нет, его люди выловили труп.
– Эйстейн похоронен в кургане в Борро, у реки Вадлы, – добавил Олав. – А если человек похоронен, пусть даже он утонул, он попадает в Хель.
– Тогда они сидят там с Хальвданом вместе, отец и сын, – сказал Рёгнвальд. – Возле Бальдра.
– Да и другой Хальвдан конунг тоже, которого звали Белая Кость, – продолжал Йоркель, довольный, что все в палате, не исключая и конунга, охотно слушают его. – Отец Эйстейна. Он здесь у нас поблизости и похоронен. Он умер от болезни, стало быть, тоже Один его не дождался.
– Это уже трое! – Рёгнвальд развеселился. – Да, наверное, и больше, да, отец? Говорят, из потомков Ингве-Фрейра мало кто погибал в битве, а значит, по большей части они теперь у Хель в дружине Бальдра!
– Не такая плохая участь, я скажу! – Олав засмеялся. – В Валгалле жизнь уж очень беспокойная: каждый день пьянка, каждый вечер драка, каждую ночь – смерть. И все ради того, чтобы однажды погибнуть окончательно в сражении с войском из подлецов, которое собирает Локи. Эти два войска, Одина и его побратима, истребят одно другое, и никого из них не останется. И вот тут разверзнется бездна Хель, и выйдет третье войско – войско Бальдра, чтобы отныне править девятью мирами. Я скажу, это большая удача, что наши с тобой предки – именно там! Я бы даже сказал, не стану жаловаться, если мне выпадет присоединиться к ним! Не выпить ли нам за… О!
Конунг умолк, не закончив речь и не подняв чаши: взгляд его упал на нечто перед самым его престолом и застрял. Поначалу Олав не понял, что это за белое пятно ростом с человека и почему он не может оторвать от него глаз. Потом разглядел…
Дверь в теплый покой не была заперта, и никто не заметил, как в дом проникла эта женщина. Для Олава конунга она вышла прямо из дыма очага, что помещался между его почетным сидением и входом. Он увидел ее, когда она уже стояла прямо перед ним – и наклонился, недоверчиво раскрыв глаза.
И было отчего. Она стояла трех шагах перед престолом – прямая, неподвижная, белая, как живое воплощение ледяной руны Исс. Молодая девушка, одетая в белое. Белыми как снег были ее длинные прямые волосы. Белыми как снег были ее брови и ресницы, отчего казалось, что они покрыты инеем. Только глаза ее сияли золотисто-желтым, как упавшие на снег два золотых солида из добычи воинственного конунга Хальвдана Щедрого. Шею окружала гривна белого серебра, свитая из двух толстых прутьев; украшение тяжеловато для такой хрупкой женщины, но оно казалось сосредоточием силы. В руке пришелица держала посох, вырезанный наподобие огромного веретена, и на верхнем его конце сидел хрустальный пряслень. Молодость ее исключала потребность в подпорках, и колдовское назначение этого орудия било в глаза.
Ошарашенный этим видением, Олав конунг безотчетно сделал перед собой знак молота. Гостья попятилась, но не исчезла.
– Ты кто? – выговорил Олав, и по голосу его было ясно: он все еще сомневается, что его сейчас не спросят: «Конунг, с кем ты разговариваешь?»
– Мое имя – Сванлида, прозвание – Янтарная Метель, – спокойно и горделиво объявила златоглазая.
Олав передернулся: на него будто повеяло морозным ветром Йотунхейма. Прозвание и облик гостьи дружно говорили: она из тех гостей, что приходят только в священные дни зимы. Но изящные черты юного лицо сияли такой прелестью, милый курносый носик и длинные глаза так хорошо сочетались с высокими скулами и бровями вразлет, что захватывало дух от восторга. Это была «могучая гостья», наделенная таким даром красоты, что остальные уже и не нужны.
– Мне привелось услышать твои слова, – продолжала она. – И должна сказать, что твои надежды попасть в Хель и там в благоденствии дождаться возвращения Бальдра – несостоятельны. Весьма похвально перед Дисаблотом припоминать умерших родичей, но я бы посоветовала тебе вспомнить о живых!