"Фантастика 2024-184". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
— Но, любезный сэр, вы могли бы быть лично заинтересованы…
— Сэр! — мягкий человек приподнялся со стула.
Лорд Чирей схватил свою треуголку и подбросил монокль в глаз. Пальцы его полезли в перчатку.
— Я до глубины души сожалею, — кротко произнес агент, когда прощальные жесты были уже проделаны, — но, может быть, сэр, вы повидаете самого концессионера, мистера Надувальяна, отель Ливорно, Зальцгассе, 8?
— Как? Отель Ливорно?..
Агент терпеливо повторил адрес.
— Это было бы, — докончил он с обворожительной улыбкой, — правильной попыткой войти в дом через двери.
Лорд Чирей вышел, сжимая в руках книжку с адресом. Глаза его засветились надеждой.
Отель Ливорно — пышная гостиница над торговой частью Зузеля, с громадным количеством буфетных столиков, не пустующих ни днем, ни ночью. Мосье Надувальян только что приступил к своему первому завтраку, состоящему из бараньей ноги и салата, и мирно разделяемому его сожителями, полковником Мусаха-Задэ и князем Нико Куркуреки, как торопливо подошедший хозяин шепнул ему:
— Синьор! К вам знатный гость в треуголке. Бросьте баранью ногу! Бегите к себе!
Надувальян пристально посмотрел на своих соседей, потом на баранью ногу, вздохнул и поднялся с места.
— Нико, сказал он князю: — поручаю тебе беречь мою баранину! А тебе, Мусаха-Задэ, — беречь мой салат!
Установив таким образом систему экономического равновесия, он поднялся наверх, где его ждал английский посол.
— Мистер Надувальян, перепродайте мне вашу концессию! — решительно произнес посол, вынимая чековую книжку. — Ваши условия?
— Вот уж плохая погода, сударь, — задумчиво ответил Надувальян, — как плохая погода — у меня глухота на оба уха. Вы насчет чего?
— Катарская концессия! — заорал англичанин.
— Катары и компрессы. Гм, гм, до этого еще не дошло, сударь.
Английский посол выхватил карандаш и написал крупным и буквами: «Перепродайте нам право на Катарскую концессию».
Надувальян потер обеими руками переносицу.
— Катарскую концессию? Это, сударь, замечательное дело. Медь — просто мармелад. Климат, местоположение, ручьи, скалы. Горячий ключ бьет прямо из недр. Помогает от чесотки. Баранина первый сорт. Ширванское вино в бурдюках. Вы ширванское вино пили? Надо пить ширванское вино.
Лорд кивнул головой в знак согласия. Он дрожал от нетерпения.
— Пилавы, сударь, — продолжал Надувальян, разгорячась, — нельзя есть без ширванского вина. Ба-а-ль-шой доход иметь буду. Роговые изделия в горах. Разведение свиней. Фабрика щеток. Хороший процент и никакая себестоимость, ходит в горах, траву кушает.
— Позвольте узнать ваши условия?
— Катарская концессия… — задумчиво протянул армянин, — очень хорошее дело. Но, извините, не могу. Не перепродаю.
Лорд подскочил на стуле:
— Я не поскуплюсь, — пробормотал он хриплым голосом.
— Зачем скупиться? И я бы не поскупился. Да говорю тебе, душа, не продаю.
Английский посол поднялся с места посеревший.
— У вас там открыт новый металл, — вырвалось у него в бешенстве, — вместо свиней вы бы лучше не дали вытащить его у себя из-под носа!
— Свиньи — большой процент и никакая себестоимость, — хладнокровно ответил армянин: — насчет металла посмотрим. Ты приезжай в Зангезур, к Надувальяну, поговорим. Зачем сейчас духом падать? Духом не падай. Может, ты и будешь первый покупатель. Концессию не продам, металл продавать буду. Кому фунт, кому два, а захочешь, так десять.
С этим сомнительным утешением английский посол, злой, как собака, уехал к себе домой. А Надувальян, ставший весьма задумчивым, вернулся в столовую, где Нико Куркуреки и Мусаха-Задэ сидели над бараньей ногой и салатом, меряя друг друга сверкающими глазами и держась за кинжалы.
Глава тридцать вторая
ШТАБ МЕТАЛЛИСТОВ
Раздевальная машиностроительного завода Гурлянда полным полна. Инвалиды помогают друг другу — кто снять шапчонку, кто поправить рукав, кто вычистить о цыновку костыль. Они торопятся изо всех сил, чтоб не пропустить ни единой рабочей минуты. Инженеру, прошедшему к себе, подняв воротник и насупившись, решительно нечего делать: такого собачьего патриотизма, угодничества, строительства, залезания в рот он прямо-таки не выносит. Ему начинает даже казаться, — о ужас! — что все это воспитывает в нем скрытую оппозицию. Поэтому инженер сидит у себя в кабинете, подписывая бумаги, пьет чай с монпансье и не заглядывает в мастерские ни разу в день — к великому огорчению старшего техника, ничуть не скрывающего своих чувств.
— Вам хорошо тут сидеть, — шепчет он на ухо инженеру с самыми безумными гримасами, — а мне каково! От них пахнет трупом! Они хуже, чем чума! Почем вы знаете, может, эти самые штуки тоже заразительны, и у меня пойдут по всему телу пятна!
— Молчите! — вырывается у инженера страдальчески. — Я… я нервничаю! Вы мешаете мне работать!
А старший техник, высказав еще несколько мрачных взглядов по поводу чумы, проказы, гангрены, столбняка, вампиризма и трупного пота, подхватывает свои бумажки и бежит в мастерские, оставив инженера в полуобмороке над выплюнутым монпансье.
Вбежав в мастерские, он опасливо оглянулся, юркнул в жерло огромной неподвижной машины и крикнул:
— Менд-месс, ребята! Готово! Он скорей сунет нос себе подмышку, чем заглянет сюда… Торопитесь!
Инвалиды один за другим попрыгали в отверстие. Они проползли по узкому каналу, нащупали железные ступеньки вниз, юркнули в люк и через минуту очутились в длинном прямоугольном коридоре, обшитом металлическими листами. Здесь все сделано из белесоватого сплава, похожего на алюминий. Стены, полы, потолки, круглый стол, стулья — легкие, белесоватые, эластичные, как посуда. Матово-серый блеск струится отовсюду, — это штаб металлистов, устроенный так ловко, что ни один архитектор не мог бы его отыскать. Дядя Гнейс давно твердил, что не пройдет и столетия, как все города и жилища будут строиться из этого сплава, будут подниматься на руки, как кубики, складываться, переноситься с места на место. И все станет легче в этих легких постройках оттого, что люди окружат себя не деревом, разлагающим мускулы, не известью, отяжеляющей мозг, не камнем, крушащим кожу, не железом, останавливающим кровь, не глиной, влияющей на диафрагму, не сталью, затрудняющей внутреннюю секрецию, — а металлом, блаженно снимающим тяжесть и дышащим на них потенциальною силой особого свойства.
За белым столом сидели техник Сорроу, Жорж — металлист и Ханс — шахтер. Лица их были важны. Они кивнули инвалидам, и те безмолвно расселись по скамьям. В ту же минуту легкая, складная дверь, похожая на игрушку, собралась в металлические складки и пропустила в комнату Лори Лэна.
Лэн был бледен и хмур. Прищуренные глаза его смотрели в землю. Он подвигался под пристальным взглядом всей залы прямо к столу. Здесь он остановился, вынул из кармана шнур, бросил его на стол и протянул обе руки технику Сорроу. В зале наступило безмолвие. Брови рабочих и инвалидов сдвинулись.
— Так ли я понимаю, Лори Лэн, металлист? — сурово спросил Сорроу.
— Вяжи, старина, — угрюмо ответил Лэн.
Сорроу взял шнур и обмотал им протянутые руки рабочего. Потом он встал и заговорил:
— Ребята, это второй случай себясуда за все время нашего союза. Первым, как помните, был Карло с Ямайки. Он соблазнился на тысячу дукатов. Но в день предательства он зубами схватил веревку сигнального колокола и, можно сказать, против своей воли вызвал наш трибунал. Мы помешали ему стать предателем. И вот ныне, средь полного спокойствия, накануне наших побед по всему фронту, любимец союза, баловень, умница, парень, важнеющий для нынешнего дела, прибегает под сигнальный колокол штаба. Трибунал готов. Делегаты союза собраны. Лори Лэн, товарищи спрашивают, в чем ты себя обвиняешь против союза?
Молодой рабочий поднял голову. Серо-голубые глаза его потемнели и окружены синевой, лицо осунулось, губы сжаты.
— Я звонил, ребята, чтоб вы связали меня! — начал он с таким трудом, словно язык у него стал пятипудовым. — Чорт меня знает, что со мной делается. Я ехал сюда одним человеком, а стал вроде куклы. Делаю глупости. Ошибаюсь. Голова, как приклеенная. Дальше этак нельзя, к чорту меня, к чортовой матери!