Ссыльный (СИ)

Я нащупал за спиной лавку и сел. Ноги держать отказывались, а руки дрожали, как у старика.
Третье письмо.
«Готово, душа моя. Ровно через седмицу батюшка мой уезжает на охоту к соседу нашему, Козодоеву Михаилу Василичу, большому другу его, и не будет его несколько дней. Буду ждать тебя в тот же день, едва скроется солнце, у Комариной плеши. Не дам отцу стоять между собой и своим счастием! И Сашка наш родится, как и положено ему, в родовом имении, приняв фамилию Дубравиных, а не будет скитаться вместе с несчастными родителями, скрываясь! Я решил! Навеки твой, А.»
  
Письма выскользнули из ослабевших пальцев, рассыпались по полу веером, белыми пятнами на тёмной земле. Я сидел на лавке и смотрел на них, а тени от фонаря прыгали по стенам.
«Сашка наш…»
Только что передо мной промелькнула целая жизнь. Несчастная любовь отца и… матушки моей. Я попытался вспомнить всё, что мне когда-либо о ней говорили. Умерла родами, в тот момент, когда отец отбыл на службу. Вот, пожалуй, и всё.
Если вдуматься — я и отца-то толком не знал: дед, едва я на свет появился, отправил меня мальцом с кормилицей да дядькой Фомой в Петербург к двоюродной тётке. Помнил, как отец писал мне, мальчонке, едва выучившемуся грамоте. Как обещал приехать. И как спустя годы вместо отца приехал дед — со страшным известием о том, что батюшка погиб на войне.
Выходит, всю жизнь мне говорили неправду. А вот слухи, ходившие по Порховскому уезду, слухи, о которых я сам узнал лишь из-за ревности пьяного юнца — они были правдой.
Всё складывалось. Одно к одному, как зубчатые колёсики в поджигах Кузьмы. Щёлк, щёлк, щёлк — и механизм заработал, и картина, которую я собирал с первого дня в Малом Днище, вдруг обрела законченность. Слухи в уезде. Реплика Краснова за столом. Молчание Ерофеича. «Не ходил бы ты, барин, сгинешь…»
Конечно, не ходил бы. Потому что правда — она порой хуже мертвяка. Мертвяку голову отрубил — и порядок. А правду не зарубишь.
Дрожащими руками я собрал письма, сложил, перевязал бечёвкой и сунул за пазуху. Дома прочитаю остальные. Все до единого.
Да уж, получил ответы. Сполна получил, нечего сказать. Вот только не очень понятно, нужны ли они мне такие…
Хотя нет, нужны. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Это ещё дядька Фома говорил, правда, обычно после того, как выдавал мне подзатыльник за враньё.
Я встал, вытер лоб рукавом, вдохнул поглубже — насколько позволяли рёбра — и снова огляделся.
Зов не утих. Он по-прежнему пульсировал, тянул к себе. И теперь, когда оторопь от писем чуть отступила, я снова его чувствовал — ровный, упругий, настойчивый. Письма были не единственным, что ждало меня в этом подвале. Здесь было что-то ещё. Что-то, что звало мой дар и не собиралось замолкать.
Ладно, поищем. Я встал посреди подвала и закрыл глаза.
Дар отозвался сразу — охотно, будто ждал. Зов пульсировал ровно, и теперь, когда я сосредоточился, стало ясно: он шёл не отовсюду. Из одной точки. Откуда-то справа, низко, почти от земли.
Я двинулся, не открывая глаз, ведя ладонью перед собой. Шаг, другой. Ближе — сильнее. Ещё шаг — сильнее. Это было как игра в «горячо-холодно». Я открыл глаза. Передо мной была стена. Бугристая, земляная, с торчащими из неё корнями. Я наклонился — зов усилился. Повернулся — полки. Ещё сильнее.
Я присел, подсвечивая фонарём. Под нижней полкой на земляном полу стоял деревянный ящик, задвинутый к стене. Я выдвинул его, и гул в висках окреп. Внутри ящика было всякое тряпьё, сухие травы, какая-то труха. Я вывалил содержимое, ощупал дно. Пусто. Но зов шёл из-под коробки, из-под земли.
Отставив коробку в сторону, я залез под полку. Земля была плотная, слежавшаяся, пальцы саднило, но я рыл, потому что с каждым снятым слоем дар гудел всё отчётливее. Через пару минут пальцы наткнулись на дерево. Доска. Я расчистил её, нащупал края — небольшая, с полуаршина, врезанная в земляной пол. И на ней — кольцо. Железное, кованое, двойник того, что наверху, только поменьше.
Ухватившись за него, я потянул. Зов ударил так, что я отшатнулся — будто рядом ударили в колокол, а голову мою засунули внутрь. Доска вылезла, под ней оказалась неглубокая, выложенная камнем ниша. А в ней — свёрток. Холщовый мешочек и что-то, завёрнутое в тряпицу.
Я вытащил свёрток и развернул тряпицу.
У меня в руках оказалась книга. Небольшая, в ладонь, в кожаном переплёте, потемневшем от времени. Кожа потрескалась, истёрлась на углах, но держалась крепко. На обложке виднелось полустёртое тиснение, и я поднёс фонарь ближе, чтобы разобрать надпись. Старые буквы читались с трудом.
«Некроника, или мрецов вразумление».
Я уставился на обложку, борясь с желанием протереть глаза. Мрецов? М. м… мертвяков, что ли?
Я открыл книгу.
Бумага была толстая, желтоватая и будто тряпичная. Чернила выцвели, но текст разбирался. Почерк — мелкий, не такой, как в отцовских письмах. Другой, незнакомый. Я пробежал глазами по строчкам:
«Яко младше мрец, тем боле он наставлению подлежит. Свежий мрец Дару поддаётся легко, и даже малой силой можно его остановить. Старый же мрец, что ходит давно, утрачивает вразумляемость и становится глух к Дару, ибо разум его растворяется в мертвечине, подобно соли в воде…»
Перелистнул. Дальше — рисунки, грубые, но понятные: схемы, пометки на полях…
«Мрецы, что питаются от плоти живой обильно, силу набирают невиданную и вида становятся страшенного и приказов слушают только сильного Дара, ибо малому Дару над ними власти нет…»
Несмотря на исковерканный язык, я вдруг прекрасно понял, о чём речь. Мельник, хитиновые борзые… Всё, что я видел, было здесь описано. Кем-то, кто знал об этом задолго до меня. Я не думал, что почерк был матушкин — было в нём что-то мужское, да и книга пережила явно не одно поколение. Но само её наличие в мастерской болотной ведьмы говорило о многом…
Я закрыл книгу. Руки подрагивали, но уже не от слабости — от азарта. Это не просто ответы. Это оружие! Оружие, которое мне было нужно с первого дня, с того момента, как я заорал «Стоять!» на мёртвого волка и не понял, что произошло…
Однако источником зова была не книга. Гудело что-то, что лежало под ней, в мешочке. Что-то звало меня, с каждой секундой всё сильнее.
Я сунул книгу за пазуху, рядом с письмами, и развязал мешочек.
Зов ударил по ушам с такой силой, что меня качнуло. Я схватился за полку — горшочки звякнули, один свалился и разбился, — и сморгнул, пережидая гул. Когда перед глазами прояснилось, я посмотрел на то, что лежало у меня на ладони.
Камень. Крупный, зелёный, с голубиное яйцо, в серебряной оправе на потемневшей серебряной цепи. Оправа — тонкая, витая, тоже потемневшая от времени, но не потерявшая формы. Камень играл в свете фонаря — глубокий, тёмно-зелёный, и в глубине его словно что-то двигалось, переливалось, как дым в запечатанной бутылке.
Надеть.
Не слово, не приказ. Просто — знание, которое вошло в голову и встало там, как гвоздь, вбитый в стену. Надень, примерь. Это твоё.
Я, как в наваждении, поднял цепь обеими руками, накинул на шею и опустил камень на грудь.
Вспышка!
Зелёный свет полыхнул так, что весь подвал на мгновение осветился — полки, горшочки, стены, земляной пол, мои собственные руки, будто облитые зелёным. Это продолжалось всего миг, потом свет погас. Разом, как задутая свеча.
Зов исчез.
На меня навалилась тишина. Полная, абсолютная. Камень лежал на груди, тёплый, тяжёлый — и молчал.
Чертовщина какая-то…
И в этот момент сверху раздался рёв.
Низкий, утробный, — и следом послышался удар. Тяжёлый, глухой, от которого пол подпрыгнул. Доски наверху затрещали, с потолка обвалился пласт глины, и я едва успел прикрыть голову. Новый удар — ещё сильнее предыдущего. Будто что-то ломилось в дом, и ломилось с такой силой, что стены ходили ходуном. Третий — и наверху с грохотом обрушилось что-то деревянное, а с потолка посыпалась труха.