Ссыльный (СИ)

Странно.
Я огляделся, привыкая к полумраку. На первый взгляд — обычная крестьянская изба. Горница, кухня, полати под потолком… Покосившаяся печь в углу, на ней — горшки, покрытые таким слоем пыли, что цвет глины под ней только угадывался. Под потолком на кухне — пучки трав, развешанные когда-то на просушку. Истлели давно, рассыпались, и от них остались только сухие стебли да бурая труха на полу.
  
Пыль лежала везде: на лавках, на столе, на подоконнике, на печной заслонке. Годами сюда никто не заходил. Мои следы на полу были единственными — тёмные отпечатки мокрых сапог на сером.
Стол, лавка, ухват у печи, крынка на полке, рушник на гвозде — серый, истлевший, но ещё узнаваемый. Изба как изба. У Ерофеича — и та побольше будет.
И вот за этим я топал через болото? Ради этого рубился с утопцами, тонул дважды и чуть не сдох?
А разговоров-то было… Комариная плешь, Ведьмин остров, дом на болоте… «Не ходил бы ты, барин, сгинешь!» А тут — печка, лавка и пучки сухой травы. Ответы, значит. Ну-ну.
Я прошёлся по горнице, трогая стены и заглядывая в углы. Горшки в печи были покрыты коркой чего-то засохшего. На гвозде под полкой висела связка ржавых ключей. На столе остался огарок свечи в глиняной плошке. Всё мёртвое, пыльное, давно забытое.
Я уже готов был выругаться вслух от подступившего разочарования, развернуться и идти обратно — но зов не отпускал. То самое гудение, что тянуло меня от берега через лес, здесь, внутри, стало отчётливее. Дар откликался, и я чувствовал источник каким-то наитием, которому пока не подобрал названия.
Источник был внизу, подо мной. Под полом.
Я опустил взгляд. Доски как доски — широкие, потемневшие, плотно подогнанные. Притопнул каблуком — глухо. Притопнул в другом месте — то же самое. Шагнул к печи, притопнул рядом — и звук изменился. Не глухой, а гулкий. Пустота.
Я присел и провёл ладонью по доскам. Ничего. Подвинулся ближе к печи, ощупал пол у самого основания — и пальцы наткнулись на железо. Кольцо. Массивное, кованое, утопленное в выемку так, что было вровень с полом — не заметишь, если не знаешь, где искать.
Люк.
И в этот момент снаружи послышался треск.
Я вскинул голову, а рука сама дёрнулась к терцеролю в кармане. Замерев, я забыл даже, как дышать, и что было сил вслушивался. Ничего. Тишина. Я подождал секунду, другую, третью… Нет. Ничего. Или ветка с дерева упала, или зверь шарахнулся в кустах. Дом скрипел и потрескивал, и нервы мои после утопцев и болота были натянуты так, что ещё немного — и лопнут.
Тихо.
Ладно, к чёрту. Я выдохнул, убрал руку от кармана и вернулся к люку.
Ещё раз осмотрев его, я ухватился за кольцо обеими руками и потянул. Доски разбухли, вросли друг в друга и вылезать не желали. Я упёрся ногой в пол, потянул сильнее — люк заскрипел, но всё равно остался на месте. Разозлившись, я перехватил кольцо и рванул что было сил. Послышался хруст, скрежет, что-то треснуло, и люк распахнулся, едва не сбив меня с ног и подняв облако пыли, от которого я закашлялся, зажмурился и чихнул. Откинув крышку к стене, я осторожно заглянул вниз.
Темнота. Чёрная, плотная, из которой тянуло спёртым и густым воздухом. В том запахе смешалась пыль, сухие травы, земля, и что-то непонятное, будто бы… Не знаю, будто бы отвар какой варили. Но давно. Настолько, что в этом месте осталась лишь память об этом событии. Вниз вела лестница — крутая, деревянная и с узкими ступенями.
Зов, безусловно, слышался оттуда. Если до этого он был ровным и мерным, но рассеянным, то сейчас стал сильным и отчётливым, тянувшим к себе, как тянет течение.
Я достал из ранца маленький жестяной фонарь со слюдяными окошками — из тех, что берут в ночной караул. Нашёл огниво, кремень… Искра высеклась не с первого раза, но через некоторое время мне удалось добиться того, чтоб фитиль затлел. Я раздул его и закрыл заслонку. Жёлтый свет дёрнулся, разбежался по стенам, и тени заплясали по горнице.
Я забросил штуцер за плечо, взял в левую руку фонарь, в правую — терцероль и поставил ногу на первую ступень. Дерево скрипнуло, но выдержало. Вторая ступень. Третья…
Свет фонаря скользнул по земляным стенам, по низкому потолку, по паутине, которая свисала отовсюду — серая, густая, давно покинутая пауками. Воздух внизу был тяжёлый, неподвижный, и в нём стоял тот самый запах трав, пыли и горечи. Дар гудел в висках всё сильнее с каждой ступенькой.
Оказавшись внизу, я огляделся. Так… Кажется, я всё же попал, куда надо. Наверху была изба. Обычная, деревенская, каких в любом уезде сотни. А здесь, внизу… Здесь было куда занимательнее.
Свет фонаря выхватил из темноты полки из грубых досок, прибитых к стойкам. На них рядами теснилось такое количество склянок, горшочков и мешочков, что хватило бы на аптеку средней руки.
Глиняные горшки, запечатанные тряпицей и бечёвкой — одни маленькие, с кулак, другие побольше, стеклянные пузырьки с мутной жидкостью, в которой плавало что-то неразличимое… Ящички, плотно закрытые крышками. Холщовые мешочки, и на каждом — надпись, выведенная аккуратным мелким почерком, от которого повеяло чем-то знакомым, хотя я и не мог сообразить, чем именно. «Зверобой сухой», «полынь горькая», «корень чемерицы», «жабья трава, июль»…
На столике у дальней стены лежали несколько ножей. Один с тонким лезвием и костяной ручкой, до того похожий на тот, что я видел у Настасьи, что я даже оглянулся, будто ожидая увидеть травницу за спиной. Рядом — маленький серп для срезки трав, пара ступок, в одной из которых темнела истлевшая труха.
Из любопытства я открыл один горшочек — и пожалел. В нос ударило так, что слёзы выступили. Внутри была мазь — густая, зеленоватая, и вонявшая, как сто мертвяков разом. Я торопливо закрыл горшок и отставил прочь. Пузырьки с мутной жидкостью нюхать не решился. Бог знает, что туда намешано, — ещё надышишься и в лягушку превратишься…
Заглянул в мешочки — измельчённые травы, коренья, сушёные лягушачьи лапки, змеиные выползки, чьи-то когти. Ведьмин набор. Полный, обстоятельный, собиравшийся, судя по количеству, не один год.
Стало быть, не зря остров Ведьминым назвали… Вот только я всё ещё не нашёл того, за чем пришёл — хоть и понятия не имел, что ищу.
Я обвёл фонарём стол ещё раз, медленнее. Провёл рукой под столешницей — и пальцы вдруг наткнулись на планку. Полочка, скрытая, прибитая к нижней стороне стола. А на полочке — свёрток. Небольшой, в промасленную тряпицу завёрнутый, перевязанный бечёвкой.
Я развязал бечёвку и развернул тряпицу. Внутри оказалась пачка листков. Письма. Бумага пожелтела, края обтрепались, но буквы были видны чётко. Я развернул верхнее…
И похолодел.
Я знал этот почерк. Ровный, аккуратный, с характерным наклоном вправо и длинными хвостами у букв «д» и «у». Сколько раз я вчитывался в эти строки, получая в Петербурге редкую весточку от отца. Сколько раз перечитывал — мальчишкой ещё, едва выучившись грамоте, разбирая по слогам каждое слово, — а потом, подростком, уже бегло, жадно, надеясь отыскать между строк обещание приехать…
Но… Этого просто не может быть!
Однако ошибки быть не могло. Я тряхнул головой и принялся читать.
«Дорогая моя Дарья! — гласило письмо. — Как и ожидалось, не услышал я от отца своего одобрения моим замыслам. Больше того — сделалось ему нехорошо, кричал он, топал ногами и грозил лишить меня наследства, ежели поступлю я так, как задумал. Но знай — мне не нужно ни поместье его, ни Малое это, опостылевшее Днище. С того момента, как ответила ты мне взаимностью, мне весь свет белый не мил, если нет тебя подле. Так что знай — пойду я на что угодно, но добьюсь своего…»
  
Лоб покрылся испариной. В голове, некстати и гадко, зазвучал пьяный голос Краснова: «С болотной ведьмой путался. Даже странно, что не лягушонок получился…»
Дрожащими руками я развернул второе письмо.
«Снова пытался я к отцу подступиться. В ответ он сказал, что отписал уже старому своему товарищу и собирается отправить меня на действительную военную службу, если не отступлюсь я от своих замыслов. Но не бывать этому. Я всё придумал. Отец Никодим, духовник наш, обвенчает нас тайком в церквушке в Малом Днище. С ним уже договорено. После этого батюшка не посмеет пойти против Закона Божьего, и придётся ему смириться. Одно лишь согласие мне от тебя требуется: готова ли ты стать моею женою?»