Ссыльный (СИ)
— Так, так, вот так… Стой! Не так! Тьфу! Давай сначала…
— Кузьма, — окликнул я от двери.
На этот раз подпрыгивать «собретатель» не стал и даже молоток не уронил. Обернулся, прищурился, узнал, и махнул Прошке — мол, заканчивай, перерыв.
— А, барин! Заходите! — и лицо его расплылось в ухмылке, которую я уже научился узнавать. Так Кузьма улыбался, когда ему было чем похвастаться. — Я как раз хотел за вами Прошку послать. Готово!
— Что — готово?
— Как что? Поджиги! — Кузьма бросил молоток на наковальню, вытер руки о фартук и метнулся к верстаку. — Вот! Глядите!
На верстаке рядком лежали шесть… штуковин. Нет, ружьями их назвать язык не поворачивался, но и просто трубками на палке — тоже.
Дядька Василь, о котором Кузьма говорил «он по дереву мастер», своё дело знал. Ложа и приклады были сделаны аккуратно — гладко выструганные, подогнанные, и даже с тыльником на прикладе. Простые, без излишеств, но добротные. Чувствовалось, что делал человек, который понимает, как дерево ложится в ладонь. Стволы — железные трубки, толстостенные, с запальным отверстием сбоку, — были аккуратно посажены в ложа и закреплены железными хомутами. Трубка — она трубка и есть, чего тут нового придумаешь. Но сделано крепко, ничего не болтается, не люфтит.
Я взял одну, повертел в руках, приложил к плечу. Тяжеловато — фунтов десять, пожалуй. Но для мужика, который целый день топором машет, — не проблема. Повернувшись в сторону, я прицелился в стену. Мушки, понятно, никакой, но на двадцати шагах мушка и не нужна — тут главное, чтоб в ту сторону полетело.
— А вот тут, барин, самое интересное, — Кузьма подскочил и ткнул пальцем в запальное отверстие. — Глядите!
Я пригляделся. Над запальным отверстием была приделана штуковина — маленькая, хитрая. Кремешок, зажатый в проволочную скобу на пружинке, а под ним — стальная пластинка. Потянешь скобу назад, отпустишь — кремень бьёт по пластинке, искры летят прямо на полку.
— Это чего? — спросил я, хотя уже начал догадываться.
— А вот, — Кузьма взял вторую поджигу, показал. — Смотрите. Сыплете порох в ствол, забиваете пыж и картечь. Потом сюда, — ткнул в полку у запального отверстия, — немного пороху на затравку. А потом — вот так.
Он щёлкнул по кремешку. Пружинка сработала, кремень чиркнул по пластинке — и брызнул пучок искр, мелких и злых, прямо на полку.
— Если б тут порох был — бабахнул бы, — сообщил Кузьма с гордостью. — Я так рассудил, барин: мужики наши — народ безрукий. Им фитиль дай — потеряют. Лучину — затушат. Или пока раздуют — их мертвяк глодать начнёт уже. А тут всё встроено, ничего отдельного не надо. Оттянул, отпустил — искра, порох, бабах. Даже Петруха справится. Наверное…
Я внимательно посмотрел на поджигу, потом перевёл взгляд на Кузьму и уважительно вскинул брови. Надо же! Семнадцатилетний пацан из богом забытой деревни, в жизни не видевший настоящего оружейника, подмастерье фактически — взял, и самостоятельно изобрёл ударно-кремневый замок. Упрощённый, грубый, кривоватый — но рабочий. Собретатель, мать его. Ерофеич, может, и коверкает слова, но суть ухватывает верно.
— Кузьма, — сказал я. — Ты молодец.
Кузьма покраснел до корней своих рыжих вихров.
— Да ладно, барин, чего уж там… Дело нехитрое…
— Нехитрое, — повторил я. — Ага. — Повеселев, я подбросил поджигу в руке, поймал и посмотрел на парня. — Шесть штук?
— Шесть. Как обещал. Остальные — через неделю, может, полторы. Железо вот кончается, придётся что-нибудь ещё на переплавку пустить… Но шесть — готовы, хоть сейчас стреляй.
— Вот сейчас и будем, — сказал я.
Пороха у меня было немного. Свои запасы плюс дедовы из оружейного шкафа, запечатанные сургучом. Порох в них оказался годный, я проверил ещё в первый вечер: сухой, зернистый, вспыхивает чисто. Хватит на тренировку и на один бой. Может, на полтора, если экономить. А экономить придётся — пока мы не добрались до заводика и не наладили собственное производство, каждая мерка была на вес золота. Вернее, много дороже золота, потому что золото мертвяка не остановит, а вот порох — очень даже.
Я отсыпал из жестянки в рог, взял мешочек с картечью, кликнул Кузьму и Прошку, и мы потащили поджиги на пустырь за кузницей.
Стрельбище я устроил простое: нацарапал на доске круг углем, прислонил доску к земляному валу и отошёл на несколько шагов, оценивая собственное творение критическим взглядом. Не бог весть какая мишень, но для начала сойдёт.
Разложив добро на колоде у стены, занялся первой поджигой. Засыпал в ствол мерку пороха — на глазок, чуть меньше, чем для мушкета, забил тряпочный пыж шомполом, сыпанул горсть картечи и прикрыл пыжом сверху, чтоб не высыпалось. Щепоть пороху на полку, у запального отверстия — готово. Ну что ж. Настало время испытать Кузмино «собретение».
Отсчитав двадцать шагов от доски, я приложил приклад к плечу, навёлся на доску… Надеясь, что эту штуковину не разорвёт прямо у меня в руках…
— Ну, — сказал я. — С Богом.
И щёлкнул по кремню. Пружинка сработала, на полку брызнули искры — и с коротким шипением порох на полке вспыхнул. Секунда — и грохнуло.
Отдача была не то чтобы убийственная, но весьма неприятная. Ствол ощутимо лягнул в плечо, облако дыма заволокло пустырь. Запахло порохом — родной, привычный запах, от которого в груди привычно ёкнуло.
Когда дым рассеялся, я посмотрел на доску. Нижний край — в щепках, картечь прошила дерево насквозь. В круг, правда, попала едва половина, остальное ушло ниже и левее. Но будь на месте доски мертвяк… Ну, да, пожалуй, башку бы ему располовинило. А нам только того и надо. А если на десяток шагов подпустить…
— Ха! — обрадовался Кузьма за моей спиной. — Работает!
Я с Кузьмой был согласен. Грубо, неточно, с задержкой — но работало. Мертвяку, прущему в упор, будет достаточно. Особенно если картечью.
Я зарядил вторую поджигу. Выстрелил — отдача та же, рассеивание чуть лучше. Попробовал с пятнадцати шагов — попал, но вскользь, картечь прошла по краю доски. С двадцати — доске не досталось почти ничего, два-три шарика из дюжины. Понятно. Дальше пятнадцати шагов поджига — оружие скорее моральное, чем боевое. Для поднятия боевого духа. Но ближе, в упор, в дверной проём, в пролом — самое то. Мертвяку хватит за глаза.
— Работает, — повторил я. — Кузьма, ты молодец. — Я повернулся к Прошке, который всё это время сидел на валу и таращился на разнесённую доску. — Прошка! Беги к Ерофеичу. Скажи — барин велит мужикам собраться на пустыре за кузницей. Всем, кто не в дозоре и не в лесу. Будем учиться стрелять.
Прошка сорвался с места и умчался, сверкая босыми пятками.
Через полчаса на пустыре за кузницей собралась, кажется, вся деревня.
Мужики стояли полукругом, бабы жались позади, ребятишки, понятно, полезли кто куда — на крышу, на забор… Облепили всё, как воробьи на жёрдочках. В отдалении, с видом потомственного военного эксперта, жевала тряпку коза, внимательно и слегка флегматично наблюдая за происходящим.
На колоде, покрытой для солидности рогожкой, лежали шесть поджиг.
Рядом — рог с порохом, мешочек с картечью, шомпол, пыжи. Доска-мишень стояла у вала, испещрённая дырками от моих пробных выстрелов. Я встал рядом с рогожкой и оглядел своё воинство.
— Значит, так, — сказал я. — Штука, которая перед вами, называется поджига. Ружьё для тех, кому настоящее доверить страшно. — Кто-то хмыкнул, кто-то насупился. — Заряжается просто, стреляет громко, попадает — как повезёт. Но на десять шагов картечью кладёт так, что мертвяку мало не покажется. Можно вот посмотреть, — я указал на свою импровизированную мишень.
Мужики покосились на доску. Доска выглядела убедительно.
— Сейчас каждый из вас попробует выстрелить, — продолжил я. — Не бойтесь, не кусается. Заряжать буду сам. Ваше дело — взять в руки, навести на доску и пальнуть. Кто лучше всех попадёт — получит поджигу в личное пользование. Считайте, что это состязание. Ну, вроде ярмарочного.
— А приз? — подал голос Петруха.