Ссыльный (СИ)

Навстречу мне шёл укушенный в руку Николай — а точнее, неупокоившаяся тварь в его теле. И гадать, чего ему тут надо, не приходилось. Всем мертвякам надо только одного: жрать.
Вот только Николай не выглядел мертвяком. Он шёл мне навстречу твёрдым шагом, нёс на плече доску и даже, чёрт его подери, насвистывал.
Всё ещё сжимая рукоять пистоля, я вгляделся.
Нет. Не мертвяк. Глаза живые, осмысленные, кожа нормального цвета, не серая… Да и движения — человеческие, плавные. Мертвяки так не ходят. Мертвяки дёргаются, как марионетки.
  
— А ну стой! — окликнул я.
Мужик остановился, доска съехала с плеча, он подхватил её и уставился на меня.
— Чего изволите, вашбродь?
Так. Ну точно не мертвяк. Мертвяков я повидать уже разных успел, но чтоб говорящих…
— Ты как вообще… — я попытался подобрать слова, но слова не подбирались. — Тебя же… Ты же был…
Мужик помог:
— Как не перекинулся? Дак Настасьиными стараниями, барин. Она меня и выходила, — широко улыбнувшись, доложил он.
— Какой ещё Настасьи? — нахмурился я.
— Дак травницы нашей, барин! Да вы её видели, вашбродь. Чернявая такая девка, красивая. В платьях цветастых ходит. Девка молодая, — продолжал мужик, — а дело своё туго знает. Ежли б не она — дак страшно представить, что со мной было-то… А так она меня у забора уже поймала. Успеешь, говорит, с жизнью ещё проститься. К себе отвела, руку мне промыла, какой-то отвар дала выпить — горький, аж скулы свело. Потом припарку наложила. Говорит, от укуса мертвяцкого не всегда перекидывает, если вовремя яд вытянуть. Вот и вытянула. Два дня провалялся, лихорадило — думал, всё, конец. Насатасья всё надо мной сидела, шептала, бормотала… А на третий — вот, встал! Рука ещё побаливает, но жив! Жив, барин! — мужик радостно усмехнулся и покрутил рукой, демонстрируя мне её работоспособность.
Ниже подкатанного рукава хорошо был виден свежий шрам. Рваный, здоровенный — от запястья почти до локтя, с неровными краями, по форме — как подкова. Но зарубцевавшийся, с розовой молодой кожей. Ни черноты, ни гнили, ни мертвяцкой мерзости… Да и вообще. Видал я всякие шрамы, но этот… Нипочём бы не сказал, что ему три дня всего.
Интересно…
Травница, значит? В цветастом платье? Не та ли молодая особа, что многозначительно поглядывает на меня при каждом удобном случае да шляется по вечерам там, где не нужно шляться?
Надо бы познакомиться с этой Настасьей поближе. Даже не подозревал, что в деревне такой полезный актив имеется…
— Да, вашбродь, — мужик переступил с ноги на ногу и потупился. — Я ж вас поблагодарить-то хотел. Ежели б не вы в ту ночь — пожрали бы меня. Точно пожрали б. Я ж там лежал и с жизнью прощался, встать уже не мог. А вы мертвяков порубали. Спасибо вам, барин. Век помнить буду.
Он поклонился — низко, от души. Не из подобострастия, не из страха — а с искренней благодарностью. Я лишь рукой махнул.
— Пустое, Николай, — рассеянно отозвался я. — Я за вас в ответе, коль вернулся. Надеюсь, и кто из вас точно так же поступит. Поодиночке нас всех тут мертвяки передавят, вместе держаться нужно, — не упустил я момента ещё раз донести до мужика прописные истины, которым до моего приезда в деревне никто следовать не спешил.
Тот восторженно закивал, не сводя с меня полных благодарности глаз. Не знаю, как остальные, а этот действительно, случись чего, на помощь бросится. И хорошо. Осталось, чтоб до прочего населения мои увещевания дошли.
— Ладно, иди, куда шёл, — задумчиво проговорил я, только сейчас убрав руку от терцероля.
Мужик поклонился ещё раз, подхватил доску и пошёл своей дорогой. А я стоял посреди деревенской улицы, смотрел ему вслед и думал, сколько ещё сюрпризов преподнесёт мне «личный состав» деревни?
* * *
Кликнутый Ерофеичем сельский люд уже собрался у его подворья.
Курили, переговаривались, ждали. Среди них я видел уже знакомые лица — Степан, Тимоха, дед Игнат, Петруха, Григорий — старые знакомцы. И ещё десяток тех, чьих имён я пока не выучил: молодой вихрастый парень, жилистый мужик с перебитым носом, тихий дед. И Ерофеич, разумеется, тут как тут — застёгнутый, причёсанный, при параде…
Я подошёл к ним, поднялся на крыльцо под тихий шепоток крестьян, и оглядел своё воинство. Вчерашняя речь у церквушки, судя по всему, произвела впечатление — по крайней мере, смотрели уже не как на чужого. Для трёх дней знакомства — сойдёт.
— Ну что, мужики, — начал я, — давайте по делу, долго рассусоливать не буду. Вчера мы с вами поговорили, сегодня — работаем. Задач на сегодня две.
Я поднял два пальца, чтобы было нагляднее.
— Первая — частокол. Забор наш — слово бранное, а не забор. Вчера привезли первые брёвна, сегодня надо ещё. Значит, пятеро идут с Григорием в лес. Рубят, грузят, возят. Григорий за старшего, он знает, куда идти и что делать. Ходили уже, знаете, как оно — не сахар, но и не конец света. — Я посмотрел на мужиков. — Партии будем менять, чтоб одни и те же каждый день не мотались. Сегодня одни, завтра другие. По-честному. Есть желающие?
Тишина. Мужики изучали небо, лапти, собственные ладони. Добровольцев, понятно, не нашлось — в лес, где водятся мёртвые волки, никто по доброй воле не рвался. Ну, оно и понятно.
— Ладно, — сказал я без раздражения. — Не хотите сами — Григорий наберёт. На кого укажет — тот и идёт, без обид.
Дед Игнат крякнул, сплюнул и шагнул вперёд.
— Да чего уж там, — буркнул он. — Пойду. Всё одно сидеть — только геморрой наживать.
— Вот, — сказал я. — Берите пример с деда Игната. Человек и пользу принести хочет, и геморрой, значит, профилактирует. Двух зайцев одним выстрелом, получается.
Не факт, что мудрёное слово народ понял, но обстановка явно разрядилась. Кто-то хмыкнул, кто-то хихикнул, а Дед Игнат выдал трёхэтажный комментарий, цензурная часть которого сводилась к тому, что зайцев он и без леса словить может, а вот некоторым молодым стоило бы подтянуть штаны и не позорить деревню перед барином. Фраза получилась длинная, витиеватая и сопровождалась такими эпитетами, что вихрастый парень в заднем ряду покраснел до ушей. Даже я с трудом подавил улыбку.
— Теперь второе, — продолжил я, дождавшись, пока дед выдохнется. — Из леса брёвна таскать — дело нужное, но медленное. А забор нам нужен скоро. Поэтому кто не в лесу и не в дозоре, — берёт инструмент и идёт разбирать брошенные избы у подножия холма.
Тут народ оживился. Зашевелились, закрутили головами.
— Я вчера посмотрел — начал объяснять я, — там минимум три избы стоят. Из тех, что разобрать проще, чем отремонтировать. Стены перекошены, крыши провалены, доброго слова не стоят. Толку от них никакого, только мертвякам лишнее укрытие. А вот брёвна и доски, из которых они сложены — вполне ещё годятся. Разбираем аккуратно и пускаем на частокол. Ближе, чем из леса, и не надо за ворота выходить.
Вот это мужикам понравилось. Одобрительный гул прошёл по толпе — не восторг, конечно, но заметное облегчение. Ломать старые избы — это понятно, это привычно, и, главное, это не в лес идти, где из-за каждого куста мертвяк скалится. Топором помахать на свежем воздухе, в двух шагах от деревни, на виду у баб и ребятишек — совсем другое дело.
— Степан, — позвал я, найдя взглядом мужика. — Ты плотник, тебе и командовать. Смотри, что ещё годное, что нет. Брёвна для частокола — отдельно, доски — отдельно. Гвозди, петли, скобы — всё собирать, ни один ржавый гвоздик чтоб в грязи не остался. Железо нынче на вес золота. Его к Кузьме сволочёте.
Степан кивнул. Впервые с нашего знакомства на его хмуром лице промелькнуло что-то, похожее на живой интерес. Работа по дереву, топор в руках — это его вотчина. Да ещё и в деревне, мертвякам под клыки не подставлаяясь. А то, что ещё и людьми покомандовать придётся… Да разберётся, думаю.
  
— Ну, вот и всё, собственно, — закончил я. — Григорий сейчас наберёт лесную партию, остальные — со Степаном. Кто через четверть часа без дела стоит — имейте в виду, в лесу людей чем больше — тем лучше.