Ссыльный (СИ)

Мои предки, о которых я знал немного. Отца я видел редко, двоюродная тётка, у которой я воспитывался в Петербурге, о семье рассказывала скупо и неохотно, а я и не расспрашивал. Зря, наверное.
Я прошёл дальше. В гостиной с большим камином вся мебель была укрыта белыми чехлами. В столовой обнаружился длинный стол, дюжина стульев, буфет с посудой за стеклом. Стекло треснуло, внутрь набилась паутина.
  
А вот в кухне Марфа бы развернулась. Огромное помещение с русской печью и закопчённым потолком. На полках и крюках — чугунки, сковороды, ухваты.
Дом был пуст, но не мёртв. В нём чувствовалась затаившаяся жизнь: скрип дерева, шорох мышей, тихое потрескивание — дом дышал, как дышит спящий. И — вот что странно — я не ощущал никакого беспокойства.
Наоборот, с того момента, как я переступил порог, на душе стало спокойно. Как будто я пришёл туда, где мне и надлежит быть.
Удивительное дело.
Я поднялся на второй этаж.
Одна дверь оказалась заколочена досками крест-накрест. Я подёргал — забито крепко, гвозди вогнали по самую шляпку. Зачем? Кто заколотил? Мертвяков запирали? Или от мертвяков?
Другая дверь была приоткрыта. Я заглянул — спальня. Кровать с балдахином, комод, тусклое зеркало в тяжёлой раме. Я быстро отвернулся. Дедова, наверное.
Я пошёл дальше по коридору, но уже через пару шагов остановился.
На стене, в простенке между окнами, висел портрет.
Мужчина лет тридцати, в военном мундире, с очень знакомыми чертами лица. Знакомыми, потому что я видел их каждое утро в зеркале. Те же скулы, тот же разрез глаз, та же линия рта — чуть кривая, будто человек вот-вот усмехнётся. Только лицо на портрете было старше и серьёзнее.
Батюшка. Алексей Григорьевич Дубравин.
Я стоял и смотрел. Фонарь покачивался в руке, и от этого лицо на портрете то уходило в тень, то выступало. Казалось, что он тоже смотрит на меня с тем самым ироничным прищуром, который часто отмечали у меня самого. Мол — ну, здравствуй, сын. Добрался всё-таки. И как тебе моё наследство?
Наследство, батюшка, так себе. Полсотни голодных крестьян, гнилой забор, мертвяки за околицей и мёртвый волк в лесу. Но я работаю над этим.
Отец, который дал мне своё имя, приставил слугу — дядьку Фому, пристроил к дальней родне в город — и уехал на войну. И не вернулся. Почему не взял с собой? Почему оставил в Петербурге, а не здесь, в этом доме? Почему вообще так мало рассказывал о своей семье, об этом месте, об этой жизни?
Вопросы, на которые портрет не ответит.
Я постоял ещё секунду, вздохнул и пошёл дальше.
И тут послышался шорох. Отчётливый, не мышиный. Что-то за стеной — или в соседней комнате. Будто кто-то переступил с ноги на ногу.
Рука метнулась к Лепажу. Я замер, вслушиваясь.
Тишина. Полная, глухая. Даже мыши притихли.
Я простоял так с полминуты. Ничего. Вспомнил, как давеча насмехался над Ерофеичем, покачал головой, убрал руку от пистолета и пошёл дальше.
Дедов кабинет оказался в конце коридора, за тяжёлой дверью, которую пришлось открывать отдельным ключом.
Я вошёл и огляделся.
Большая комната, основательная, как и всё в этом доме. На полу — медвежья шкура с когтями и оскаленной мордой. Дед был серьёзным охотником. Посреди комнаты стоял массивный дубовый стол, за таким впору полководцу сражения планировать. На столе — чернильница, песочница, подсвечник, даже какие-то истлевшие бумаги. Всё в пыли, но на своих местах — будто хозяин вышел и вот-вот вернётся.
У одной стены — большой книжный шкаф со стеклянными дверцами, за которыми темнели корешки. Стало быть, дед был человеком читающим. Я машинально отметил: надо будет посмотреть, что тут за библиотека. Но потом.
Потому что сейчас моё внимание было приковано к другой стене.
Оружейный шкаф. Большой, дубовый, с латунными петлями и замком. Я подобрал ключ на связке — маленький, такой же латунный, не чета остальным чугунным здоровякам. Вставил, повернул. Замок щёлкнул.
Дверцы распахнулись.
Я отступил на шаг и широко улыбнулся, глядя на открывшееся мне великолепие.
Оружие!
Дюжина стволов в ряд на бархатных крючках. У меня перехватило дыхание. Все — кремневые: дед явно был человеком старой школы и новомодных капсюлей не признавал. Но какие! Я поднёс фонарь ближе.
Два охотничьих штуцера — нарезные, длинноствольные, с резными ложами. Три гладкоствольные армейские фузеи, пара драгунских пистолетов с длинными стволами. Ещё пара покороче, карманные, почти дамские. Мушкетон с раструбом. И ещё два ружья, которых я с ходу не опознал — надо будет разобраться.
Состояние у всех было разное. Некоторые стволы в смазке, обмотаны тряпицами — дед законсервировал их на хранение, как положено. Другие — хуже: ржавчина на замках, пыль в стволах. Но ничего такого, что нельзя привести в порядок за вечер-другой с ветошью и маслом.
А на полках под ружьями стояли жестянки с порохом, запечатанные сургучом. Порох в таких хранится годами, если не десятилетиями, должен быть годный. Коробки с пулями разного калибра. Мешочки с кремнями, шомпола, маслёнки, пороховницы, пулелейки… Словом, полный набор.
Маленький, но настоящий арсенал. Дюжина стволов — это дюжина мужиков с ружьями вместо вил. Это уже другая деревня, другая оборона и другая жизнь.
Управляющий, гореть ему в аду, хоть это не пропил. То ли не добрался, то ли побоялся, то ли просто не додумался — но ружья были на месте. Все до единого.
Я стоял перед открытым шкафом и улыбался. Впервые за два дня — по-настоящему, широко, от уха до уха.
ХЛОП!
Я подскочил. Терцероль мгновенно оказался в руке, я развернулся и присел, озираясь по сторонам.
Стеклянная дверца книжного шкафа распахнулась и ударилась о стену. Качнулась, издав протяжный скрип, и затихла. Больше — ничего. Тишина.
Сквозняк, наверное. Несколько окон разбиты, вот и потянул сквозняк, вот дверцу и…
Дверь кабинета — та, через которую я вошёл — медленно, беззвучно поползла внутрь, открываясь шире, шире, пока не встала, распахнутая настежь. Сама. Без ветра, без скрипа.
Огонёк в фонаре затрепетал. Тени метнулись по стенам и замерли.
Тут уже было не до шуток.
— Кто здесь? — спросил я.
Тишина. И — вновь хлопок двери. Где-то в коридоре. Не рядом — дальше. Глухой, отчётливый.
Словно меня куда-то позвали.
Я вышел из кабинета в пустой тёмный коридор. Фонарь выхватывал из черноты куски стен, портреты, дверные проёмы. Батюшка на портрете смотрел мне вслед, и мне почудилось, что он слегка ухмыльнулся.
Дверь в конце коридора — та, что была заперта, когда я проходил мимо — оказалась приоткрыта. Глаза уловили едва заметное движение чего-то светлого, полупрозрачного — словно ветер качнул тюлевую занавеску.
Перехватив терцероль, я направился к распахнутой двери. За ней оказалась ещё одна лестница. Этой лестницы я не помнил, в детстве тут я точно не бывал.
Внизу из темноты донёсся едва различимый шорох, как если бы сквозняк шуршал бумагами.
Меня вели. Что-то — или кто-то — вело меня по дому, открывая одни двери и закрывая другие. Выстраивая маршрут, приглашая.
Мне стало не по себе.
Сейчас можно развернуться, забрать ружья и уйти. И никто меня не осудит. Говорил же Ерофеич — нечисто здесь…
— Что за чертовщина? — пробормотал я.
И пошёл вниз.
Подвал пах сыростью, землёй и чем-то кисловатым, травяным, как в аптеке. Потолок низкий — я едва не задел макушкой притолоку.
Бочки, полки, банки, вездесущая паутина. Обычный подвал богатого дома — запасы, припасы, хозяйство. Ничего странного.
Кроме стены.
Дальняя стена — та, что напротив лестницы — выглядела не так, как остальные. Кладка другая: камни чуть мельче, раствор между ними — светлее. Будто эту стену выложили позже. Или же за ней что-то спрятали.
  
Я подошёл ближе, поставил фонарь на бочку, провёл рукой по камням и нащупал щель — тонкую, едва заметную, идущую сверху вниз. И выступ, на который можно нажать.