Ссыльный (СИ)

Но само по себе это не сработает. Надо что-то менять. И, в принципе, я понимал, что могу сделать. Да, при виде врага мужики бросают оружие и бегут. И будут бегать, пока у них в руках колья и вилы. Потому что колья и вилы — не оружие. Это утешение, иллюзия. А нужно настоящее. Такое, которое бьёт мертвяка на расстоянии, до того как он до тебя добрался. Которое даёт человеку ощущение силы, а не беспомощности. Оружие, которое даёт преимущество — и физическое, и моральное. С ружьём в руках чувствуешь себя совсем иначе, нежели с вилами, я это по себе знал. Так что ответ напрашивался только один.
  
Нужно оружие. Огнестрельное. В количестве, достаточном для всех боеспособных мужиков. Полтора десятка стволов, как минимум. Да не просто стволов — к ним нужен порох, свинец на пули, и, самое главное, нужно этих мужиков научить стрелять. Не в ворону, как Петруха, а в башку мертвяка, который на тебя прёт, пытаясь сожрать. А это, скажу я, совершенно разные виды стрельбы. По вороне можно промазать и посмеяться. По мертвяку промажешь — и смеяться будет уже некому.
Я представлял, как эту проблему решить в долгую. Но это займёт время. А оружие нужно было здесь и сейчас. Завтра ночью может прийти ещё одна волна, и что тогда?
И снова один ответ: дедова коллекция. Если управляющий её не пропил, если мародёры не растащили, если ружья не сгнили без ухода — в барском доме должна быть дюжина стволов. Охотничьих, не военных, но для начала — за глаза. Дюжина стволов — это дюжина мужиков, которые могут стрелять, а не махать вилами. Это — другая деревня. И совсем другая жизнь.
Я доел, поблагодарил Марфу и начал собираться. В горницу заглянул Ерофеич.
— Ерофеич, — сказал я. — Где ключи от барского дома?
Староста оторопел. Уставился на меня и часто заморгал.
— От барского? — переспросил он.
— От барского. Хозяйского. Отцовского. Того, что на холме.
— Дак… у меня хранятся. С тех пор как Пелагея-то, экономка, померла… А зачем вам, барин?
— Давай сюда.
Ерофеич побледнел пуще прежнего.
— Да вы чего, барин! — голос у него стал просительным, почти жалобным. — Я ж говорю — не ходите туда! Нечисто! Христом богом прошу — не ходите! Сгинете!
— Нечисто, Ерофеич, — сказал я, — в ведре, в которое я у тебя по ночам хожу. Пока ты, между прочим, с женой на печи спишь вместо своей кровати. Что ж я, вечность у тебя жить буду? Хватит, пора и честь знать.
— Да что вы, барин! — Ерофеич аж руками всплеснул. — Вы нисколечко не стесняете! Живите, сколько хотите! Мы с Марфой завсегда рады! Да вот частокол починим, избу любую подновим — выбирайте какую, хоть Прохоровых, она крепкая, только прибраться…
— Ключи, Ерофеич!
И снова мне пришлось рявкнуть, да так, что Марфа за печью аж горшком звякнула. Определённо, у меня это в привычку входить начинает… Нехорошо это.
Поняв, что шутки кончились, Ерофеич подскочил, метнулся в спальню и загремел сундуком. Вернулся со связкой ключей, протянул их мне — двумя руками, как подношение.
— Барин, — пробормотал он, и в голосе была такая тоска, будто он провожал меня не в дом на холме, а в загробный мир. — Может, хотя бы завтра? Не на ночь глядя?
— Да до ночи ещё времени тьма, — буркнул я. — Не боись, Ерофеич, дотемна ворочусь.
Ерофеич перекрестился. Губы беззвучно зашевелились — молился, не иначе.
Я проверил терцероль, распахнул крышку футляра с Лепажами, достал оба, сунул за пояс — по одному с каждой стороны. Четыре выстрела. Хватит на небольшой взвод мертвяков, если они додумались поселиться в доме. И сабля ещё. Нормально.
— Фонарь дай, Ерофеич. Есть?
— Есть, — Ерофеич выглядел насупленным, как ребёнок, которого не послушали. Принёс масляный фонарь, закопчённый, но рабочий. Я проверил — масло есть, фитиль цел…
— Всё, я пошёл. К ужину буду.
— Барин!..
Но я уже подхватил фонарь, поправил Лепажи за поясом, сунул в карман ключи и вышел из избы. За спиной причитал Ерофеич, бормотала что-то Марфа, но я уже не слушал.
Заходящее солнце висело над лесом, красное и тяжёлое, как медный пятак. Тени вытянулись, воздух стал холоднее, и от земли потянуло сыростью. У частокола суетились мужики, торопясь закончить работу до темноты, бабы занимались скотиной, детишки постарше — помогали, помладше, не зная забот, радостно возюкались в грязи. Бессменная коза у плетня жевала бессменную тряпку, провожая меня взглядом, в котором мне на миг почудилась вся боль и тоска этого мира. Я хмыкнул, приосанился и зашагал через деревню.
Настало время взглянуть на своё родовое гнездо поближе.
  
Глава 7
 
Тропинка к холму заросла так, что местами я шёл по пояс в бурьяне, угадывая направление скорее чутьём, чем глазами. Впрочем, угадывать было несложно. Дом на холме никуда не делся за десять лет, только зарос.
Я был здесь ребёнком лет трёх или четырёх, когда меня привозили погостить из Петербурга — и с тех пор не возвращался. Из того визита в памяти остались только обрывки: ощущение чего-то огромного, тёмного, пахнущего деревом и печным дымом. И голос деда — низкий, рокочущий. Больше ничего. Не густо для родового гнезда.
Дом вырастал по мере приближения. Двухэтажный, бревенчатый, на высоком каменном фундаменте. Брёвна в обхват, потемневшие от времени, но не гнилые — дед явно знал толк в дереве и не экономил. Крыша просела, но не провалилась. Стропила держали, хотя несколько дранок сползли и валялись во дворе. Окна чёрные, пустые, часть заколочена, часть с выбитыми стёклами. Вокруг двора — забор из толстых досок, калитка на кованых петлях. Всё основательное, на века.
Дед строил не для себя — для потомков. С которыми, впрочем, как-то не задалось.
Я остановился у калитки. Закатный свет окрасил стены дома в багровый, делая его совсем уж зловещим. Тряхнув головой, я отогнал наваждение — не хватало ещё суеверным крестьянам уподобиться, и шагнул вперёд…
И тут я почувствовал на себе взгляд. Не мертвяцкий — мертвяки не смотрят, они идут и жрут. Этот был живой, человеческий. Кто-то стоял за моей спиной и смотрел.
Я резко обернулся.
За углом ближайшей избы на полпути между деревней и холмом почудилось движение. Будто что-то мелькнуло — и исчезло. Что за… За мной кто-то следил?
Я постоял секунду, восстанавливая в памяти увиденное. Цветастый подол, тёмный локон… Хм. Барышня. Та самая, которая ещё в первый день на меня пялилась у колодца. Значит, любопытство не унялось. Шляется за барином, глазеет, как в театре. На отшибе, в сумерках. Когда мертвяки бродят за забором.
Я хмыкнул, пожал плечами и толкнул калитку. Мысленно сделал зарубку: распечь Ерофеича. Темнеет, а народ шарится где попало. Нужно, чтобы староста провёл доходчивую беседу — с матом и ухватом. Особенно с девицами.
Двор зарос бурьяном по пояс. Когда-то здесь были клумбы и дорожки. Я пробрался к крыльцу, поднялся по ступеням. Доски скрипнули, но выдержали.
Дрожащий свет фонаря выхватил из сумрака дверь — дубовую, на кованых петлях, с чугунной ручкой в виде львиной головы. Лев скалился, и в неверном свете казалось, что он ухмыляется: ну, заходи, мол. Посмотрим, надолго ли тебя хватит.
Я перебрал связку ключей. Первый — не тот. Второй — тоже. Третий скрежетнул в замке, провернулся с усилием, и замок, поупрямившись, поддался.
С усилием толкнув дверь, я шагнул внутрь.
Передняя была просторная, тёмная, с высоким потолком. Нетронутая пыль лежала на полу толстым слоем, и мои сапоги оставляли на ней чёткие следы. С потолка свисала густая паутина, похожая на грязные кружева. Из-за стены доносились шорох и писк — мыши. Много мышей.
  
Ну, хоть кто-то тут живёт.
Я прошёл дальше и поднял фонарь. Из-под слоя пыли и паутины со стен на меня смотрели лица в тусклых золочёных рамах. Мужчина в напудренном парике и мундире Преображенского полка — прапрадед? Женщина с высокой причёской, длинной шеей и надменным взглядом. Ещё один мужчина — верхом, в охотничьем платье, со сворой борзых.