Турнир (СИ)

Он наклонился ещё раз, почти прикоснулся губами к уху Мики.
— Или с собой рядышком оставлю…
Развернулся и пошёл прочь.
Шаги гулко отдавались от стен — размеренные такие, неторопливые. Шаги человека, который получил всё.
Мика остался один.
Он лежал на холодных камнях переулка, смотрел в небо и тихонько плакал. Вот бы кто-то пришёл к этому Зверю и просто уничтожил его. Ну почему он такой СЛАБЫЙ!
  
ПОЧЕМУ⁈
Где-то справа капала вода, слева шуршали крысы, копошась в куче мусора. Обычные звуки трущоб — фон, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать.
Рёбра горели огнём при каждом вдохе. Лицо распухало, левый глаз уже почти не открывался. Во рту стоял привкус крови и поражения — тяжёлый, как будто наглотался ржавчины.
Сколько он так пролежал?
Минуту. Может, десять. Или час? Время потеряло значение.
В голове была та звенящая пустота, которая приходит после катастрофы — когда случилось самое страшное, и думать больше не о чем.
Ника.
Мысль пришла откуда-то издалека, пробилась сквозь туман боли.
Она же ждёт! Ника больна. Ника умрёт без лекарства.
Он должен вернуться.
Мика попытался встать и тут же рухнул обратно. Ноги не держали, колени подгибались, мышцы отказывались работать. Тело было одной сплошной раной.
Тогда он пополз.
Просто не смог встать. Потому перевернулся на живот, упёрся локтями в камни и потянул себя вперёд. Сантиметр. Ещё один. Острые края булыжников впивались в кожу сквозь тонкую рубашку, каждое движение отзывалось вспышкой боли в избитых рёбрах.
Но он полз. А спустя пару минут всё же смог подняться на ноги.
Выбрался из переулка. Свернул направо — знакомая улица, он ходил здесь тысячу раз. Мимо покосившегося сарая, мимо колодца с треснувшим ведром, мимо дома вдовы Марты, которая иногда давала ему чёрствый хлеб.
Люди обходили его стороной.
В трущобах не принято задавать вопросы. Шатается человек в крови — его дело. Может, заслужил. Может, не повезло. Каждый сам за себя, и кто сунется помогать — тот следующий.
Мика не винил их. Он бы тоже прошёл мимо.
Дверь в их дом показалась через целую вечность. Последние метры преодолел, цепляясь за стену.
Лестница далась тяжелее всего.
Ступени скрипели под руками, перила шатались. Он поднимался, оставляя на дереве тёмные мазки крови. Каждый этаж — передышка, минута, чтобы отдышаться и собраться с силами.
Второй, и, наконец, Третий. Последний.
Дверь в их каморку была приоткрыта. Сквозь щель пробивался слабый свет — огарок свечи, который он оставил для Ники.
Мика ввалился внутрь.
Привалился к косяку, хватая ртом воздух. Перед глазами плыло, комната качалась, как палуба корабля в шторм.
Ника спала.
Она лежала на узкой кровати у стены, укрытая тонким одеялом. Да, оно было ветхим, в нескольких местах просвечивало насквозь, но Ника кутала в него ноги и говорила, что теплее одеяла на свете нет. Она просто делала так, чтобы брат не заботился ещё и об этом пустяке.
Лицо её было бледным — тем особенным оттенком, который дают болезнь и недосып. Волосы разметались по подушке, грудь поднималась и опускалась в ровном ритме — лекарство ещё действовало.
Чёрные вены на шее почти не проступали, но Мика видел их. Тонкие линии под кожей, едва заметные в свете свечи. Паутина, которая опять вернулась и медленно расползалась.
Сегодня — шея. Завтра — ключицы. Через неделю — грудь.
Он знал, как это выглядит в конце.
Мика сполз по стене на пол.
Прижал руку к рёбрам — боль была почти утешительной. Напоминала, что он ещё жив. Что ещё может что-то сделать.
Но что?
Денег нет. Долг вырос с двенадцати до семнадцати — сумма, которую он не заработает и за месяц. Через два дня Зверь придёт снова. Придёт за сестрой.
А лекарство…
Мика закрыл глаза.
Подвёл.
Снова подвёл.
Как тогда, в приюте, когда старшие мальчишки избивали его друга, а он прятался за углом — маленький, трусливый, бесполезный. Как год назад, когда их выгнали на улицу, и он не смог найти нормальную работу. Тот самый год, когда болезнь вернулась с новой силой, а он не нашёл денег вовремя.
Как сегодня.
Всегда одно и то же. Он старался, работал, цеплялся за любую возможность — и каждый раз что-то шло не так. Судьба забирала всё, что он добывал. Оставляла его с пустыми руками, разбитым лицом и отчаянием в груди.
Ника тихо вздохнула во сне.
Её пальцы дёрнулись, сжались в кулачок, потом расслабились. Губы шевельнулись — она что-то неразборчиво бормотала. Так по-детски.
Мика смотрел на сестру.
Единственный человек в мире, ради которого стоило жить. Единственная причина вставать по утрам, работать до кровавых мозолей, терпеть унижения и побои. Без неё — зачем всё это?
Он должен её защитить.
Должен найти деньги, купить лекарство, вылечить. Увезти отсюда — из этих проклятых трущоб, подальше от Зверя и его банды, куда-нибудь, где светит солнце и не пахнет гнилью.
Вместо этого он сидел на полу в темноте, избитый, ограбленный, беспомощный.
Нужно что-то придумать. Но мысли путались, расплывались. Боль пульсировала в висках, в рёбрах, в каждой клеточке тела.
Украсть? Он не вор, не умеет. Попросить в долг? Не у кого. Убить Зверя? Смешно даже думать.
Нужно… А что нужно?
Ника снова вздохнула.
Свеча догорала, тени ползли по стенам. Где-то за окном кричала ночная птица.
Мика не знал, сколько им осталось.
Но точно знал одно — он не сдастся, потому что выход уже есть.
Он найдёт того торговца со странным зверьком. Как же его звали?
Точно! Фукис.
А на утро его встретила боль.
Мика очнулся на жёстком полу, свернувшись калачиком возле стены.
Спал он урывками, просыпаясь каждый раз, когда случайно поворачивался на повреждённый бок. Левый глаз распух окончательно, превратившись в болезненную щель, сквозь которую мир казался размытым и тусклым.
Плечо горело.
Когда он попытался приподняться на локте, весь торс взорвался болью — мышцы заскрипели, суставы застонали в знак протеста.
Сквозь единственное окно пробивались первые лучи солнца, превращая пыльный воздух в светящуюся завесу. Мика проследил взглядом, как эти пыльные вихри поднимаются от его движений, закручиваются и медленно оседают на потёртые половицы.
Где-то за тонкими стенами их дома просыпался квартал. Скрипели соседские двери, хлопали ставни, раздавались приглушённые голоса. Кто-то ругался, кто-то кашлял. Привычная симфония трущоб.
Сегодня она резала слух.
Ника ворочалась на кровати. Даже сквозь дрёму он слышал, как она сглатывает, словно во рту пересохло до боли. Тонкое одеяло сбилось, обнажив худенькие плечи и шею.
Мика заставил себя подползти к ней, игнорируя протесты разбитого тела. Каждое движение давалось как подъём на гору.
То, что он увидел, заставило его замереть.
Чёрные вены на шее Ники вернулись и стали заметнее.
Проклятье.
— Мик? — слабо открыла глаза сестра, медленно поворачивая голову в его сторону. Движение далось ей с видимым трудом. — Господи, что с твоим лицом?
Голос звучал хрипло, будто она всю ночь кричала.
— Поскользнулся в переулке, — солгал он, медленно поднимаясь и хватаясь за стену. — Темно было, не заметил лужи.
Парнишка знал, что сестра легко заметит ложь. Но ещё он знал, что она промолчит.
Ника прищурилась, изучая его лицо тем пристальным взглядом, который она унаследовала ещё из детства в приюте. Даже больная, она всегда чувствовала ложь.
Мика видел, как в её глазах борются знание и желание поверить. Видел, как она взвешивает — стоит ли выяснять правду.
— Принеси воды, пожалуйста, — попросила она тихо, голос дрожал от слабости. — Во рту пересохло. Такое ощущение, будто песку наелась.
  
Мика кивнул и направился к ведру в углу и налил воды в единственную чистую кружку. Руки дрожали, и несколько капель упало на пол.
Вернувшись к сестре, он помог ей приподняться. Ника была пугающе лёгкой, словно болезнь высасывала из неё не только жизнь, но и саму плоть.