Турнир (СИ)

Она пила мелкими глотками, морщась от каждого движения горла. Мика придержал её ладони своими, чувствуя, как её кожа горит лихорадкой.
— Лекарства больше нет, — констатировала она спокойно, ставя пустую кружку на пол. В её голосе не было ни упрёка, ни надежды — только усталое понимание.
— Знаю, — ответил Мика. — Сегодня куплю новое.
— На что? — Ника посмотрела на него с той печальной мудростью, которая приходит к людям перед смертью. — Мик, у нас нет денег.
  
Вместо ответа он молча достал из тумбочки припасы, купленные вчера — кусок копчёной свинины, который ещё источал аппетитный запах дыма и специй, и буханку свежего хлеба с золотистой корочкой.
Отрезал ломтик мяса старым ножом — лезвие было тупое, пришлось пилить.
— Ешь, — протянул он ей еду.
Ника послушно взяла бутерброд, но жевала без аппетита, словно пища превратилась в солому. Каждый глоток давался ей с видимым трудом — она морщилась, будто хлеб причинял физическую боль. Крошки падали на одеяло, и она смахивала их рукой.
Мика смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то медленно, неотвратимо ломается.
Просто размывается, растворяется — та часть души, которая всю жизнь упрямо твердила, что если очень-очень постараться, если работать до кровавых мозолей, если никогда не сдаваться, то всё обязательно получится.
Красивая, утешительная, убийственная ложь.
Сколько можно?
Сколько можно жить в страхе, в грязи, довольствуясь подачками? Сколько можно смотреть, как единственный дорогой человек умирает, а ты ничего не можешь сделать, потому что родился не в том месте, не в то время, не в той семье?
Хватит.
Хватит быть «жабьим мастером», который убирает отбросы за медяки. Хватит прятаться по углам, бояться лишний раз поднять голову, жить так, словно он не имеет права дышать тем же воздухом, что и богачи.
У него есть дар.
Редкий, бесценный навык, которого нет ни у кого из встреченных им людей. Ни у кого нет! Он может видеть болезнь зверя, понимать её, исцелять без магии — тем способом, который считается варварским, но который работает там, где бессильны самые опытные целители.
И если молодой торговец готов платить десять серебряков просто за информацию о таком человеке, то сколько он заплатит за встречу с ним лично?
Мика медленно поднялся и подошёл к треснутому зеркалу на стене.
Лицо, смотревшее на него из мутного, разбитого стекла, было чужим.
Левый глаз превратился в фиолетовую щель. Губа разбита, запёкшаяся кровь треснула при попытке улыбнуться. На правой щеке красовался синяк размером с кулак.
Но в единственном открытом глазу горела холодная, твёрдая решимость человека, которому нечего терять.
Он устал бояться.
— Ника, — сказал он, не оборачиваясь, продолжая смотреть в зеркало. Голос звучал ровно, спокойно, без привычной неуверенности. — Сегодня к вечеру у нас будут деньги. Много денег.
— Мик… — в голосе сестры прозвучала тревога.
— Не спорь, — оборвал он тихо и направился к выходу. — Просто поверь мне.
— Куда ты идёшь?
Мика обернулся и посмотрел на неё — на осунувшееся лицо, на чёрную паутину вен под кожей, на дрожащие руки. На единственного человека в мире, ради которого стоило рискнуть всем.
— Кое-кто обещал заплатить мне серебром, — ответил он и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Путь от трущоб до богатого квартала превратился в испытание на выносливость.
Мика шёл медленно, каждые несколько минут останавливаясь у стен домов. Рёбра нестерпимо горели — особенно левая сторона, где кулак Зверя нашёл самую болезненную точку. Несколько раз его едва не стошнило прямо на мостовую.
Но он упрямо брёл вперёд, шаг за шагом преодолевая расстояние между своим миром и чужим.
С каждой улицей мир менялся, словно он путешествовал не по городу, а между разными планетами.
Грязные переулки, где вонь помоев смешивалась с дымом очагов, уступали место широким проспектам, вымощенным ровным булыжником. Покосившиеся лачуги из гнилых досок и соломы сменялись добротными домами из белого камня.
Даже запахи здесь были другими.
Да и воздух казался чище — без примеси дыма, копоти и сырости, которые въелись в лёгкие всех обитателей трущоб.
Мика натянул капюшон как можно глубже, пытаясь скрыть избитое лицо. В богатом квартале появление оборванца всегда вызывало подозрения — особенно утром, когда в открытых трактирах завтракали преуспевающие торговцы. А теперь ещё и будущие участники турнира.
Прохожие инстинктивно сторонились его, словно нищета была заразной болезнью.
Элегантные дамы поджимали губы и отворачивались. Мужчины окидывали его подозрительными взглядами, рука невольно ложилась на рукоять меча.
На их месте Мика поступил бы точно так же — любой чужак из трущоб мог оказаться вором, убийцей или просто сумасшедшим.
Таверна «Единорог» высилась в самом сердце квартала, как храм, посвящённый богатству и роскоши.
Массивное здание сияло в утренних лучах солнца. Колонны у входа были украшены искусной резьбой — виноградные лозы обвивали каменные стволы, между листьями прятались фигурки фей. Над массивными дубовыми дверями, окованными медью, возвышалась голова единорога размером с живую лошадь.
Резьба была настолько детальной, что казалось — мифическое существо вот-вот оживёт.
Перед входом, на мраморных скамьях, восседали двое охранников в кожаных доспехах. Броня была качественной — не самодельные латы из городской стражи, а настоящая военная экипировка. На предплечьях обоих виднелись татуировки Звероловов.
Рядом с каждым лежали их питомцы.
У первого охранника — массивный пёс.
У второго — рысь с ледяными глазами, в которых была только холодная, хищная пустота. Зверь лежал неподвижно, но Мика чувствовал, как тот следит за каждым его движением.
Парень не знал, сколько у них зверей в ядре, но оба этих питомца были явно боевыми. Их хозяева не просто охраняли вход — они были готовы убить любого, кто посмеет нарушить покой заведения.
Мика подошёл к ним, стараясь держаться увереннее, чем чувствовал. Сердце колотилось где-то в горле, рёбра ныли от каждого вдоха, но он заставил себя выпрямиться и посмотреть охранникам в глаза.
— Мне нужно попасть внутрь, — сказал он, останавливаясь в нескольких шагах от входа.
Голос прозвучал хрипло, но твёрдо.
Охранники медленно перевели на него взгляды и оценили с ног до головы. В их глазах мелькнуло презрение, смешанное с удивлением от такой наглости.
Секунду они молчали, переваривая услышанное. Потом первый фыркнул. Второй хмыкнул. А через мгновение оба громко расхохотались.
— Слышал? — обратился первый ко второму, даже не удостаивая Мику взглядом. — Оборванец хочет в «Единорога». Может, ему ещё и столик у окна заказать? С видом на фонтан?
— А то, — подхватил второй, неспешно поднимаясь со скамьи. — И благородное вино в придачу. Из личных запасов хозяина. Только сначала пусть покажет кошелёк.
Он подошёл ближе, нарочито медленно разглядывая потрёпанную одежду Мики, синяки на лице и стоптанные сапоги. В его взгляде читалось то же отвращение, с которым рассматривают дохлую крысу.
— Давай-ка, парень, убирайся отсюда. Пока по-хорошему просим, — в голосе появились стальные нотки. — А то мой Клык уже зубы точит. Он не любит, когда нищие портят вид нашего заведения.
Пёс поднял массивную голову и медленно оскалился. Зубы у него действительно были серьёзными. Угрожающее рычание звучало как скрежет мечей о камень.
Слюна стекала с клыков и падала на пол, оставляя тёмные пятна.
На миг в воображении парня появились картины, как этот пёс разрывает Тину, лежащую в сумке. Мика мотнул головой.
  
— Вы не понимаете, — упрямо продолжил он, стараясь не показать страх, который поднимался из глубины живота. — Мне нужен торговец. Молодой мужчина с таким странным зверьком… Фукис! Вот! Он сам сказал мне вчера, что его можно найти здесь.
Охранники снова переглянулись. В их взглядах промелькнуло что-то вроде удивления — видимо, они не ожидали, что оборванец знает кого-то из постояльцев.